утверждая, что существуют хорошие и плохие наркотики, и настоящий вопрос заключается в проведении различий между ними.
Другой протополитический аспект рейва — это его коллективизм. В Великобритании рейв возник на исходе периода, когда идея коллективизма подверглась насильственно навязанному разрушению. Профсоюзы (которые в семидесятые обладали невероятной властью — до такой степени, что в детстве я знал по именам всех профсоюзных лидеров из телепередач, и они были настолько знамениты, что телевизионные комики делали на них пародии) были практически разгромлены. Идеология Тэтчер гласила, что общества как такового не существует, есть лишь совокупность индивидуумов, вовлеченных в товарный обмен; такие вещи, как общественный транспорт, систематически приходили в упадок в угоду владению личными автомобилями. Так что рейв отвечал на социальные, а также духовные потребности в пространствах, где можно было ощутить единение с огромным числом других людей. Отсюда непреходящие аналогии между рейвом и церковью, рейвом и футбольным матчем. Правительства во все времена настороженно относились к собраниям людей, всегда опасаясь толпы и народных беспорядков. И рейв — это своего рода созидательный бунт.
Созидательный — в том смысле, что он несет в себе позитивную энергию, да. Но эти храмы звука временны. Они ничего после себя не оставляют. Не оказывается ли все это в конечном счете просто пустой тратой энергии?
Много лет назад я случайно встретил писателя Стива Бирда на одной джангл-вечеринке. Он читал мою раннюю, неистово восторженную и гипертеоретическую статью о рейве, написанную для Artforum, и его интерпретация сводилась к тому, что я описывал «жертвенный культ низкого материализма». Эти термины взяты у Жоржа Батая, который считал, что в людях заложено врожденное, аристократическое стремление к расточительству, воля к тратам без отдачи. Иными словами, полная противоположность протестантской буржуазной этике благоразумия, бережливости и инвестиций в будущее. Батай и другие авторы, например ситуационисты, усматривали в этом духе потлача антикапиталистический посыл в том смысле, что Дар или абсолютно Безвозмездный Акт разрывают меновые отношения. Одна из самых поразительных черт рейва — то, насколько он расточителен: как в финансовом плане, так и в плане энергии и эмоций (весь этот растраченный авансом серотонин). Количество денег, которое люди спускают на то, чтобы «упороться», просто ошеломляет — сколько покупается таблеток и других веществ. Все эти безалкогольные напитки по грабительским ценам. В рейве есть буквально экстатический аспект этих трат без отдачи. (Слово spend [тратить], к слову, в викторианском сленге означало испытать оргазм, мужское семяизвержение.) Рейвинг — абсолютно непродуктивное занятие: это растрата твоего времени, твоей энергии, твоей молодости — всего того, что, по мнению буржуазного общества, должно продуктивно инвестироваться в деятельность, приносящую какую-то отдачу: в карьеру, семью, политику, образование, социальную или благотворительную работу... В этом и состоит величие рейва. Он посвящен оргиастическому празднеству, великолепию ради самого великолепия. Кто сказал, что стремление к этим мимолетным вспышкам интенсивности менее ценно, чем создание чего-то «долговечного»? Всё проходит, и в конце концов, ты не сможешь унести это — свою жизненную силу — с собой.
В «Энергетической вспышке» мне хотелось передать это исступление, но также исследовать социально-исторические причины, по которым целая культура выросла вокруг этого исступления. Поэтому книга мечется туда-сюда между историческим модусом прошедшего времени и напряженным настоящим на стыке музыки и наркотиков. Стремление убежать от Истории возникает внутри самой Истории, оно обусловлено ее контекстом. Так что здесь кроется двойственный импульс, возвращающий нас к противоречию в самом сердце книги: наверное, можно сказать, что этим увесистым томом я пытаюсь спасти хоть что-то из всей этой растраченной энергии — как моей собственной, так и миллионов других людей. Вот что мы делали со своим временем; вот как мы делали его Нашим Временем.
ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ГЛАВА ДЛЯ
ИЗДАНИЯ 2013 ГОДА
25 БУДУЩЕЕ — СЕЙЧАС
EDM (электронная танцевальная музыка) в США, или 2012-й: год, когда рейв прорвался в Америку
Суббота, 4 августа 2012 года; Лос-Анджелес. Подходя к входу на фестиваль Hard Summer в центре Лос-Анджелеса, я натыкаюсь на грозную черную вывеску. Грозную буквально: это длинный список ограничений и запретов — вещей, ради поиска которых вас обыщут и которые в итоге конфискуют. Наряду с очевидно нелегальными предметами вроде оружия и наркотиков, промоутер Hard Events предписывает:
Никаких рюкзаков
Никаких кукол
Никаких игрушек
Никаких кэнди
Никаких плюшевых или пушистых вещей
Никаких светящихся палочек, перчаток с подсветкой или других световых игрушек
Никаких бандан, противогазов или сосок-пустышек
Эти объявленные вне закона вещи считаются неприглядными пережитками девяностых, причем мягкие игрушки и неоновые побрякушки особенно сильно ассоциируются со стереотипным образом «кэнди-рейвера». Как следует из названия, Hard относится к электронной музыке серьезно. Но дело не только в этом: промоутеры понимали, что единственный способ выжить для их компании в условиях враждебности со стороны местных политиков и полиции — это как можно сильнее дистанцировать свои мероприятия от глупого и сомнительного прошлого рейв-культуры. Некоторые из запрещенных атрибутов можно счесть приспособлениями для употребления наркотиков: сосание пустышки выглядит нелепо и инфантильно, но рейверы переняли эту привычку отчасти для того, чтобы снять мышечный зажим челюсти, вызываемый экстази, в то время как светящиеся палочки и перчатки нужны для того, чтобы выписывать в воздухе умопомрачительные триповые узоры.
И все же, как только я преодолеваю очереди, проверку документов и личный досмотр, Hard Summer оказывается чертовски похож на рейв. Четыре сцены разного размера раскинулись по длинному узкому парку, примыкающему к надземной линии метро Лос-Анджелеса. Тысячи людей снуют туда-сюда во всех направлениях, многие одеты в диковинные наряды — нечто среднее между студенческим маскарадом и Вилли Вонкой. Несмотря на досмотр, некоторым ребятам удалось пронести кэнди-браслеты, мигающие светодиодные пустышки и светящиеся перчатки. Я долго и завороженно смотрю на латиноамериканку, которая занимается «таттингом» — так на сленге называют замысловатые танцы в перчатках с мерцающими кончиками пальцев. Она танцует для парня, которого я принимаю за ее бойфренда и который явно ловил жесткий трип. Кайфуя от ее кружащихся фрактальных узоров, он опускается на колени — кажется, он вот-вот кончит. Но после окончания приватного светового шоу он поднимается и молча убегает — оказывается, они даже не знакомы.
В общем, это рейв, но между 2012-м и 1996 годом — когда я последний раз был на американском опен-эйре такого масштаба — есть огромная разница. Штаны на парнях уже не такие безумно широченные. Да и девушки стали выглядеть куда сексуальнее: полно ультракоротких шортиков «Дейзи Дьюк» и верхов от бикини, кое-где мелькают даже футболки с
