надписью «Party With Sluts». Некоторые из этих девчонок студенческого — а возможно, и школьного — возраста выглядят так, будто сошли прямиком со страниц каталога Victoria’s Secret. Ночи в Лос-Анджелесе бывают довольно прохладными, но повсюду бродят молодые девушки в одном белье: белые чулки в сеточку на подвязках, лифы от бикини, крошечные трусики. На одной из них кружевные полупрозрачные трусики со светящейся палочкой, засунутой прямо между ягодиц. Вот он — главный стоп-кадр электронной танцевальной культуры 2012 года, который останется со мной: невинность времен PLUR давно испарилась, но дух безудержного угара силен как никогда.
При этом, хотя мне и попадается немало обдолбанных людей, общая атмосфера кажется менее откровенно наркотической, чем в былые времена. Может, люди просто научились лучше шифроваться; возможно, нынешняя этика требует сохранять видимость контроля над собой. И все же по дороге домой в метро кажется, будто все вокруг только и говорят что о наркотиках. «Жду не дождусь, когда приду домой и залезу в горячий душ, когда тебя жестко прет — это ни с чем не сравнится, — говорит один подросток, внешне выглядящий абсолютно трезвым. — С ним экстази заходит в сто раз лучше. Чистый оргазм». Один из его приятелей хвастается наваром, который он поднял, скупая таблетки у дилеров и перепродавая их другим подросткам. А когда я выхожу на своей станции в Южной Пасадене, я слышу, как девушка травит своим спутникам классическую историю из разряда «я была в хлам»: «На меня наступили! Меня конкретно накрыло с третьей таблетки, так что я пошла полежать на холме на улице. И тут какой-то упоротый чувак прямо на меня наступил!» Пауза. «Но вообще-то это не больно».
Еще во время самого этого рейва-не-рейва я заметил, что в Hard и EDM — неуклюжем термине, который теперь пришел на смену слову «техно» и расшифровывается как «электронная танцевальная музыка» — есть еще кое-что другое. Что-то, что трудно было уловить. А потом я понял: все дело в звуке. На формальном уровне — биты и риффы, структура треков и то, как они развиваются, — эта музыка не особо отличается от стандартного наполнения танцполов 1990-х и начала 2000-х вроде хауса, транса и электро. Она уж точно не кажется ушедшей на десять лет вперед. Отличается именно общий звук, сквозь который все это пропущено: агрессивно-цифровой, с плоским блеском, лишенный глубины и ослепляющий. Глядя снизу вверх на гигантские башни динамиков главной сцены Hard Stage, я вдруг поймал себя на мысли, что это просто наушники-вкладыши от iPod, раздутые до невероятных размеров. Отчасти эта ультрацифровая аура объясняется оборудованием, которое используют диджеи и музыканты: лишь один диджей работал с винилом и вертушками, все остальные сводили сеты на CD-деках или ноутбуках с программами вроде Ableton Live. Но это было и свойством самой музыки — результатом того, как она собиралась, прогонялась через эффекты и подвергалась компрессии (которая выравнивает динамический диапазон звука, делая треки супергромкими, так что они буквально выпрыгивают из колонок). Результат: музыка, похожая на плоский телевизор высокой четкости или на фильм, перегруженный 3D и компьютерной графикой. Настоящий энергетик Monster Energy для ушей.
Я спросил своего друга, диджея и продюсера Джосайю Ширмахера, об этом «цифровом глянце», и он ответил, что все дело в музыкальном софте вроде FL Studio (ранее известного как FruityLoops) и Logic, причем из-за последнего «все звучит так, будто оно закатано в стекло или покрыто шеллаком». Эти цифровые аудиостанции и плагины — не эксклюзивная привилегия EDM (электронной танцевальной музыки), на них держится практически вся сегодняшняя поп-музыка. «Если я правильно помню, первый альбом Леди Гаги был целиком написан в Logic», — сказал Ширмахер. Но в EDM (электронной танцевальной музыке) есть свои излюбленные приемы. «Этот ревущий звук Justice, — объяснил он, имея в виду влиятельный французский дуэт, — получается за счет сочетания сайдчейн-компрессии [этого сжимающего, пульсирующего звука] и жесткого лимитирования (brickwall limiting). Он буквально создан для того, чтобы у людей постарше уши болели». Как диджей с большим опытом работы в клубах Среднего Запада, Ширмахер связывает этот пост-Daft Punk/Justice звук с кокаином и «таблетками для учебы» вроде аддерола. Это звук гиперстимуляции, доведенной до грани полного выгорания.
«Цифровой максимализм» — так я называю этот определяющий дух времени звук. Максималистский он не только из-за своей шипучей четкости и полированной яркости, но и из-за суетливости и пиротехнического пафоса в структуре и программировании — качеств, которые часто вызывают в памяти прогрессивный рок и стадионный метал. Проходя красной нитью через множество жанров современной танцевальной сцены, здесь отчетливо видна общая неприязнь к тем самым вещам, которые определяли танцевальные стили аналоговой эпохи: уходящей на задний план глубине микса и неторопливой, сдержанной недосказанности. Каждая пустота в звуковом спектре забита под завязку, выкручена на максимум. Доминирующий стиль на фестивале Hard Summer, который представляют такие артисты, как Zedd, Эрол Алкан и Bloody Beetroots, окрестили «электро-хаусом», хотя на мой слух он имеет мало общего как с хаусом, так и с электро (в первоначальном смысле 1980-х с его качающим 808-м басом). Этот стиль, являющийся отдаленным потомком Daft Punk времен Discovery, развитый далее Justice и Digitalism и популяризованный в Америке прежде всего проектом deadmau5, отличается своим фирменным «грязным басом» — скрежещущими и жужжащими пилообразными басовыми линиями, от которых у меня буквально зубы сводит.
Нью-скул дабстеп, второй доминирующий на Hard жанр, столь же цифро-максималистичен, как и электро-хаус, но лично мне симпатичен гораздо больше. Он уже имеет мало общего с дабстепом в его первоначальном виде, зародившимся в Великобритании в начале 2000-х благодаря таким проектам, как Digital Mystikz. Мрачный и медитативный, ранний дабстеп собирался на компьютерах, но при этом имитировал и отдавал дань уважения своим предкам из аналоговой эпохи вроде рутс-регги, а также ориентированным на винил британским рейв-жанрам вроде джангла и спид-гаража. Пионеры дабстеп-диджеинга оставались верны винилу и нарезали невышедшие треки на дабплейты. Но нью-скул дабстеп — поставляемый ли североамериканскими артистами вроде Datsik и 12th Planet или их британскими коллегами типа Flux Pavilion — распространяется в виде аудиофайлов, а его характерным звучанием стал плотный, агрессивный цифровой напор: шквал визжащих, скрежещущих текстур, череда истошных разгонов и вибрирующих дропов. Выступая на меньшей по размеру, но все равно внушительной сцене Harder, Datsik использует сэмплы гангста-рэперов и выкрикивает в толпу: «Кто сегодня настроен по-злодейски?» Но эта музыка — мультяшная «темная сторона»: она опасна примерно так же, как видеоигра-стрелялка. В самом деле, от толпы не исходит ни капли напряжения или угрозы — это
