Рене оставалось лишь подивиться осведомленности главы Церкви — о симпатии, возникшей между младшей дочерью Ольвии и одним из сыновей Огиста Ганка, знали немногие…
— Исходя из услышанного и оглашенного, — его святейшество возвысил голос, — я устанавливаю, что брак присутствующих здесь Рене и Ольвии с самого начала был незаконным, и объявляю о его расторжении. Единственный прижитый в этом союзе общий сын может носить имя отца и ему наследовать, но лишь если на то будет воля Рене Арроя. Присутствующую же здесь Ольвию я признаю виновной в тяжких грехах и во имя спасения ее души призываю добровольно уйти от мира, передав часть принадлежащего ей состояния монастырю в Фей-Вэйе и вступив туда кающейся послушницей.
Самого же Рене, живущего во грехе со вдовой короля Таяны Герикой, обязую освятить сей союз перед Триединым, как только истечет ее вдовий срок. Объявляю приговор законным и обязательным. Арде!
2
Михай Годой смотрел на Гелань. Он мог на нее не смотреть, до такой степени не смотреть, что становилось смешно. Тарскийскому господарю, так пока и не ставшему императором, последнее время часто становилось смешно. Оттого, что его считали проигравшим. Оттого, что засевшие в Высоком Замке ублюдки его одновременно ненавидели и за него же цеплялись, не желая плясать в петле или замаливать грехи в дюзах. Готовый умереть, защищая повелителя и его супругу, Уррик тоже был по-своему смешон, но иначе. Бравому гоблину придется прожить много дольше, чем он думал. Удачно, что в замке оказалась горская девчонка, капитану будет чем занять свободное время, которого у него скоро будет предостаточно. Собственное свободное время регента тоже занимало. Он не любил и не умел бездельничать.
Просто спать, просто есть, просто развлекаться с женщинами, сколько б их ни было, Годою было скучно. Другое дело, когда он откладывал дела и уединялся с Миттой, которая очень пригодилась бы в Высоком Замке. Хотя бы для того, чтобы стать поводом для супружеских ссор и примирений. Бывший регент помнил свои примирения с Беатой, когда она его еще любила и уже ненавидела. Это были их лучшие ночи, к тому же ссоры занимают еще и голову, хотя с Иланой можно и разговаривать. Пожалуй, с единственной в таянском стойле. Жена неглупа, честолюбива, хороша собой и может быть восхитительной, особенно когда злится. Сейчас она вне себя: еще бы, потерять аж четыре короны! Он все объяснит, но не раньше, чем она выплеснет свое разочарование ему в лицо. У рыжей таянки будет все, чего по собственной воле лишилась Циала. Архипастырская палка вместо почти бессмертия и целого мира… Так опозорить Тарску, хотя глупости совершают все. Взять того же Марциала, которого не оценят, как не оценили Эжьера, а все потому, что умный, по-настоящему умный человек сорвался и сделал глупость, приличествующую какому-то Гардани.
Красиво умерших дураков возводят на пьедестал, сглупивших умников поливают помоями, и поделом. Когда он станет императором, то отменит звание вице-маршала, от него глупеют. Авирский придурок, погибший при Лаге Жером, а теперь — Одуа Изье. Самым глупым будет, если он разбил-таки Арроя и Мальвани, хотя это невозможно. Красавчик просто решил красиво умереть. Это раздражало, как понесшая и сорвавшаяся в пропасть бешено дорогая лошадь.
— Нет! — сказал вице-маршал. — Я однажды по не зависящим от меня причинам оставил вверенную мне армию. Эту армию я не оставлю.
Повернулся и ушел, мерзавец и предатель, в самый неподходящий миг ударившийся в благородство, но Годой о нем жалел. Как о военачальнике и умном человеке. И как о собеседнике, потому что несколько лет в запертом замке, хоть и лучше нескольких недель вне собственного тела, все равно остаются заключением.
Регент бросил взгляд на глупый — вот ведь привязалось слово! — город и начал неторопливо спускаться. Башня была высокой, та самая башня, на которой он принимал господина Шаддура ка Ройгу, сильного мага и непробиваемого болвана, не видящего дальше своего бога. Они проигрывали сражение, но еще не знали ни про мятеж в Гелани, ни про предательство гоблинов, хотя бороться можно было и с этим. Шаддур решил: все! Он видел только Эстель Оскору, а та стала врагом, намертво связавшим Ройгу, и союзник не нашел иного выхода, кроме бегства. Выйти из боя, дождаться, когда Герика умрет своей смертью, и начать сначала.
Он не думал об империи, он даже о себе не думал, иначе бы не попался! Когда вся мощь Шаддура была нацелена на то, чтобы протащить их сквозь пространство, против него обернулось все: бессильная ненависть выпиваемого Улло, присутствие Светорожденных, утреннее поражение, отзывающееся у главы ройгианцев нестерпимой болью. Из этих страданий и неуверенности и из смертной муки Улло Годой и свил свой аркан. И исхитрился набросить, когда Шаддур обернулся к вошедшему Марциалу. За эту услугу можно было простить десять загубленных армий. Улло хватало, чтобы перенести в Варху двоих, вычерпав Шаддура, они с Марциалом могли отправиться хоть в Сур.
— Это может помочь выиграть битву? — спросил Одуа.
— Нет, потому что наша сила гасится силой… Кантиски.
— Монсигнор, нужно пробиваться в лагерь, а ночью уходить на юг.
— Зачем? Мы с вами отправимся в Гелань. Вам снова придется принимать под командование гоблинов. Осенью мы вновь будем в Мунте.
— Сперва надо вывести людей.
— Только людей?
— Прошу простить. Сперва надо вывести солдат, потом можно думать, куда отступать.
— У нас нет времени. — Господин Шаддур уже истекал, а собственной Чаши у Михая тогда не было. — Подойдите к столу. Наши тени должны слиться.
Тогда Одуа и сказал свое «нет». Годой дал ему уйти, но вице-маршал не оценил дар, да и что тут было ценить? Лишние полчаса жизни, если ее выпьет боевая сталь или свинец, и лишняя неделя, если придется ждать палача. Вице-маршал выбрал и пошел умирать. Дверь халупы закрылась, и Михай рванул невидимый аркан. Зачем он ударил кинжалом уже мертвое тело, тарскиец и сам не понял. Это не было яростью, скорее предусмотрительностью и привычкой, все еще вынуждающей ставить клинок выше магии.
Чаша и гривна ка Ройгу перешли к новому хозяину, а вместе с ними и веретено Времени. Тарскиец и раньше знал об этом заклятии и даже пытался его понять, но понять его было нельзя. Только унаследовать.
Было в Тарре несколько мест Силы, которые в свое время почтили своим присутствием боги, используя их кто как врата, кто как точку опоры. Приложив не столь уж большое усилие, можно превратить эти места в некий камень на дне реки Времени, когда снаружи потечет год за годом, сливаясь в века и тысячелетия, а внутри пройдет несколько лет. Жизненной силы набившейся в Высокий Замок дряни хватало, чтобы захватить смертной петлей Гелань, вычерпав которую можно наполнить Чашу Вархи до краев, этого достанет. Высокий Замок с его оставшимися обитателями канет на дно Реки Времени. Они выйдут через шестьсот шестьдесят семь лет. Глупцы давно умрут, считая себя победителями. Они не узнают, что проиграли, а если узнают, не поверят, но тарскиец все равно ждал, когда в Гелань прибудет наместник Арроя. Эландец не подарит упавшую в руки империю арцийскому принцу, будь тот трижды настоящим. Новому императору станет не до Таяны, он пошлет в Гелань того, кому доверяет. Михай Годой очень надеялся, что это будет граф Гардани.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
