Но кто же будет читать их? Берегись их, нежное дитя будущего возрожденного мира, берегись, существо с человеческим сердцем, еще не отягощенным заботой, с человеческим лицом, которое еще не избороздило время; берегись, иначе застынет кровь, весело бегущая по твоим жилам, поседеют твои золотистые кудри, а ямочки на щеках сменятся неизгладимыми морщинами. Пусть эти строки никогда не увидят света дня, иначе яркий день побледнеет, зачахнет и умрет. Найдите для них рощу кипарисов, чьи траурные ветви станут им обрамлением, или пещеру, глубоко уходящую в темные недра земли, куда красные блики света будут проникать лишь сквозь единственную узкую трещину и окрасят страницы в цвета смерти.
В моей голове все мучительно смешалось, и я не могу ясно вспомнить последовательность событий. То предстает мне сияющая улыбка моего друга и заполняет собою вечность; то я вновь содрогаюсь от нестерпимой боли...
Итак, мы покинули Комо и по просьбе Адриана отправились в Рим через Венецию. В этом окруженном водой островном городе есть нечто особенно привлекательное для англичан. Адриан никогда не бывал там прежде. Вниз по рекам По и Бренте мы спустились в лодке. Погода стояла невыносимо жаркая; поэтому в дневные часы мы останавливались в каком-либо из палаццо, стоявших на берегу, и путешествовали ночью, когда берега различались лишь смутно и мы меньше замечали наше одиночество. Скиталица-луна освещала волны, расступавшиеся перед лодкой; ночной ветер надувал паруса; журчанье воды, шелест деревьев и трепетание парусов гармонически сливались воедино.
Клара, сломленная чрезмерным горем, почти утратила свою робкую и холодную сдержанность и принимала нашу заботу с нежной благодарностью. Когда Адриан с поэтическим жаром говорил о славных, ныне вымерших народах, о красоте земли и о судьбе человека, она придвигалась к нему и внимательно слушала. Из наших бесед и, насколько возможно было, из наших мыслей мы изгоняли все, что напоминало о постигшей человечество катастрофе. Жителю города, окруженному шумной толпой, невозможно было бы поверить, насколько нам это удавалось. Это было как если бы человек, заключенный в темницу, где зарешеченная щель сперва лишь усиливает для него темноту, пристально вглядывался в нее, пока его зрение, поглотив слабый луч, не приспособится к нему, и тогда темница кажется узнику светлой. Так и мы трое, оказавшись одни на опустевшей земле, множились в собственных глазах, пока не стали всем. Мы Том III. Глава девятая 457 были подобны деревьям, которые расшатаны ветром, но опираются друг на друга и держатся тем крепче, чем яростней завывает зимняя буря.
Так плыли мы вниз по реке По, засыпая, когда начинали петь цикады, и просыпаясь при свете звезд. Мы вошли в более узкую Бренту, а шестого сентября на заре приблизились к побережью Лагуны366. Солнце медленно вставало из-за башен и куполов, пронизывая своими лучами недвижную воду. Берег пляжа в Фузине367 был усеян обломками гондол, среди которых виднелось несколько целых. В одну из них мы и сели, чтобы приблизиться к овдовевшей дочери моря; покинутая, пришедшая в упадок, печально опершись о свои острова, она глядит на дальние горы Греции. Мы пересекли Лагуну и вошли в Канале Гранде368. Начинался отлив; вода нехотя отступала из-под разбитых дворцовых порталов; на почерневшем мраморе оставались водоросли и причудливые обитатели моря. Соль разъела несравненные творения искусства, украшавшие эти стены; из разбитого окна вылетела чайка. Среди ужасного разрушения памятников человеческому могуществу природа утверждала свою власть и возле развалин казалась еще более прекрасной. Светлые воды едва колыхались; рябь на их поверхности подставляла солнцу бесчисленные зеркальные грани369. В голубом просторе, открывавшемся за Лидо370, не виднелось ни одной лодки.
Прекрасный и спокойный, он словно звал нас покинуть усеянную руинами землю и на его мирной глади искать прибежища от печали и страха.
Несчастный разрушенный город мы созерцали с башни Сан-Марко;371 с тяжелым сердцем оторвавшись от этого зрелища, мы обратили взгляды на море. Оно тоже являлось могилой, но там хотя бы не было ни памятников, ни развалин.
Быстро наступил вечер. Солнце спокойно и торжественно опустилось за туманные вершины Апеннин, окрашивая в золотистые и розовые тона горы на противоположном берегу.
- Такой страной, - сказал Адриан, - озаренной последними лучами заката, является Греция.
Греция! Это слово нашло отклик в груди Клары. Она настойчиво напомнила нам, что мы обещали привезти ее еще раз в Грецию, на могилу родителей.
Зачем ехать в Рим? Что нам делать в Риме? Можно взять здесь любую лодку и править прямо к Албании.
Я стал возражать, указывая на опасности морского путешествия и на то, что видимые на горизонте горы еще весьма далеки от Афин и путь туда лежит через дикие, почти непроходимые места. Адриан, восхищенный предложением Клары, отклонил мои доводы. Время года благоприятствует нам; северо-западный ветер поможет пересечь залив; а затем, в какой-нибудь опустевшеи гавани, мы можем найти легкий греческий каик , приспособленный для такого плавания; в нем мы пройдем вдоль берега Морей, и останется только 458 Последний человек пересечь Коринфский перешеек;373 путь по суше не будет долгим и утомительным - и вот мы уже в Афинах. Эти слова показались мне необдуманными; однако море, отливавшее тысячами пурпурных бликов, выглядело столь безопасным, мои милые спутники были полны такой решимости, что, когда Адриан сказал: "Это не совсем тебе по сердцу, но прошу тебя согласиться", - я не мог долее противиться. В тот же вечер мы выбрали лодку, наиболее подходившую нам по размерам, привели в порядок паруса и всю оснастку и решили, что переночуем в одном из множества дворцов Венеции, а на следующий день, с восходом солнца, отправимся в путь.
Если лазурное море баюкает ветер тихонько,
Бодрым становится сердце пугливое; мне в это время Суша ничуть не мила, и влечет меня тихое море.
Так сказал Адриан, цитируя стихи Мосха, когда ясным утром мы гребли через Лагуну, мимо Лидо, направляясь в открытое море. Продолжая цитату, я хотел добавить:
Если ж бушует пучина и на море гребни, сгибаясь, Пеною брызжут и с ревом огромные катятся волны...*374 Однако мои друзья заявили, что это будет дурным предзнаменованием. И вот, настроенные бодро, мы вышли из мелководья и поставили паруса, чтобы ловить благоприятный ветер. Веселый утренний воздух наполнил их; солнце купало в своих лучах землю, небо и море; волны послушно раздвигались перед килем; игриво целуя темные борта нашего суденышка, они, казалось, приветствовали нас. Берег уходил все дальше; тихая голубая гладь, словно близнец похожая на голубые небеса, плавно несла на себе нашу лодку. Спокойствие царило в воздухе и на воде, и столь же спокойно было у нас на душе. В сравнении с неоскверненной пучиной моря земля представлялась нам могилой, ее скалы и горные вершины - надгробными памятниками; деревья казались плюмажами на катафалках; ручьи и реки стали солеными от слез о погибшем человечестве375. Прощайте, безлюдные города, прощайте, поля, где злаки перемежаются с сорняками, прощайте, многочисленные останки погибшего рода людского! Море! Тебе вверяем мы себя; как некогда были спасены патриархи, проплывшие над затопленной землей, пусть спасемся и мы, отдавшись твоим вечным волнам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
