Бывает горе, которое может со временем притупиться; и даже мое в течение дня смягчалось порой чем-нибудь приятным, доставленным мне воображением или органами чувств. Но по утрам, когда я только просыпался, сердце мое готово было разорваться, а душу переполняло безысходное отчаяние. В то утро я впервые пробудился на мертвой земле - пробудился один, - и погребальная песнь моря, слышная даже сквозь шум дождя, вернула мне сознание моего несчастья. Она звучала упреком и насмешкой, подобно угрызениям совести. Я стал задыхаться, жилы и мускулы моей груди напряглись, мешая дышать. Я зажал пальцами уши, спрятал голову в сухие листья, устилавшие мою постель, и готов был зарыться в глубь земли, лишь бы не слышать этих ужасных стонов.
Но я еще не выполнил всего, что было необходимо, - и снова вышел на проклятый берег, вновь тщетно вглядывался в даль и оглашал ее зовом, на который не было ответа; и голос мой оставался единственным человеческим голосом, которому отныне суждено было звучать над землей, выражая человеческую мысль.
Как несчастен и жалок я был! Самый вид мой и одежда говорили о моем отчаянии. Волосы мои свалялись и слиплись, тело было изъедено соленой водой; очутившись в воде, я сбросил верхнюю одежду, мешавшую плыть; дождь вымочил оставшиеся на мне тонкие летние одежды, ноги были босы и до крови исцарапаны камышом и обломками раковин. Я метался по берегу, то вглядываясь в отдаленный утес среди песка, обманутый его очертаниями, то гневно укоряя безжалостное море в несказанной жестокости.
Вначале я сравнивал себя с Робинзоном Крузо, монархом пустынной земли379. Оба мы оказались одинокими - он на необитаемом острове, я в обезлюдевшем мире. Что касается так называемых земных благ, то я был богачом.
464
Последний человек
Стоило мне уйти с пустынного берега в один из бесчисленных городов земли, и все его богатства стали бы моими - одежда, пища, книги и выбор жилья, не известный никому из прежних владык; и выбирать их я мог по всей земле.
Робинзону Крузо приходилось трудиться, добывая самое необходимое, и жить на тропическом острове, где нелегко было укрыться и от зноя, и от бурь. Если это было так, кто не предпочел бы доступные мне наслаждения сибарита, досуг для размышлений и для всех духовных радостей - его жизни, полной трудов и опасностей? И все же он был куда счастливее меня, ибо мог надеяться, и надеяться не напрасно, - сужденный ему корабль наконец пришел, чтобы увезти его к соотечественникам и родне, и там события его одиночества стали сказкой, которую так приятно рассказывать вечером у камелька. А мне некому будет повествовать о моих бедствиях; и надежд у меня нет. Он знал, что за океаном, окружавшим его необитаемый остров, живут тысячи людей, которым светит то же солнце, что ему. А я и под полдневным солнцем, и под луной был единственным, кто имел человеческий облик и мог выражать свои мысли; и, когда я спал, некому было видеть ни день, ни ночь. Он бежал от своих ближних и ужаснулся при виде следа человеческой ноги. А я преклонил бы колена и целовал бы такой след. Дикий и свирепый житель Карибских островов, безжалостный каннибал или даже нечто худшее - грубое и бесстыдное создание, искушенное во всех пороках цивилизации, - стали бы для меня любимыми спутниками, бесценными сокровищами - ведь их природа была бы той же, что и моя; их тела были бы вылеплены по тому же образцу; в их жилах текла бы человеческая кровь, а значит, человеческие чувства навсегда связали бы меня с ними. Неужели я никогда больше не увижу себе подобного? Никогда!
Никогда! Неужели буду пробуждаться, не имея возможности ни с кем перемолвиться словом? Неужели проведу бесконечные часы один в целом мире, окруженный пустотой? Дни пойдут за днями, и так будет всегда? Нет! Нет! Есть же Бог на небе! Провидение не сменило свой золотой скипетр на змеиное жало. Прочь отсюда! Прочь от этой водяной могилы, с этого унылого берега, где я замкнулся в своем отчаянии! Я хочу снова ступать по мощеным городским улицам, входить в дома, и тогда страшное видение, овладевшее мной, обернется всего лишь мимолетным сном.
Прежде чем солнце во второй раз взошло над опустевшей землей, я добрался до Равенны (город этот оказался всего ближе от места, где я был выброшен на берег). Я увидел там множество живых существ: быков, лошадей, собак, но ни одного человека. Я вошел в один из скромных домов - он был пуст; поднялся по мраморной лестнице дворца - там, в гобеленах, гнездились совы и летучие мыши. Я старался ступать бесшумно, страшась разбудить уснувший город; я жестом пригрозил собаке, которая своим лаем нарушала священную тишину; я не хотел верить, что все было так, как оно открылось моему взору.
Том III. Глава десятая
465
Мир не был мертв, это я был безумен, лишен зрения, слуха и осязания. Я находился во власти злых чар, позволявших мне видеть на земле все, кроме людей.
А они, конечно, были заняты своими обычными делами. Везде были люди, только я не мог их видеть. Если бы я действительно сумел внушить себе нечто подобное, мне стало бы легче. Но мой мозг, не желая расстаться с рассудком, отказывался признать эти фантазии. И я, как ни пытался разыгрывать перед собой комедию, знал, что я, столько лет бывший одним из многих, остался теперь единственным уцелевшим.
Солнце зашло за холмы на западе. Я ничего не ел с предыдущего вечера и очень ослабел, но вид пищи был мне противен, и, пока не стемнело, я бродил по пустынным улицам. Наступила ночь, все живые создания, кроме меня, отправились на покой, и у всех была пара. Душевные страдания я попытался заглушить, причиняя неудобства телу. Из тысячи постелей, которые были повсюду вокруг, я не хотел нежиться ни в одной; я лег на мостовую; изголовьем мне служила холодная мраморная ступенька. Приблизилась полночь, и только тогда мои усталые веки смежились, скрыв от меня мерцание звезд и их отражения на мостовой. Так я провел вторую ночь моего одиночества.
Глава десятая
Я пробудился, когда в верхних окнах домов отразились первые лучи восходящего солнца. На подоконниках и на сиротливых порогах чирикали птицы.
Я пробудился, и первой моей мыслью было: Адриан и Клара погибли. Я больше не услышу их утреннего привета, не проведу целый день в их обществе, никогда не увижу их. Море украло их у меня380 - вырвало у них из груди любящие сердца и обрекло тлению то, что было мне дороже света, жизни и надежды.
Я был всего лишь невежественным пастухом, когда Адриан одарил меня своей дружбой. С ним провел я лучшие годы моей жизни. Всем, что имел я:
земными благами, счастьем, знаниями и добродетелями - я был обязан ему.
Его разум и редкие нравственные достоинства озарили мою жизнь светом, которого я никогда не увидел бы без него. И прежде всего он научил меня, что человек может весь состоять из доброты. То, как он руководил последними людьми на земле, как умел их утешать, было воистину зрелищем, достойным взора ангелов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
