который, если исходить из его биографии, вряд ли был с этим «Кодексом чести» знаком. А все те потомственные князья, с которыми встречался Конфуций, не могли не знать этот «Кодекс» (вполне вероятно, устный, т. е. не зафиксированный в письменной форме). И именно этот же «Кодекс» приводил к тому, что на протяжении столетий существования Чжоу отношение к Сыну Неба, власть и возможности которого уже носили номинальный характер, оставалось уважительным и достаточно бережным. Его никто не трогал и никто не пытался узурпировать этот важнейший титул, умертвив Сына Неба и взойдя на его престол (не имея при этом родственной связи, которая наделяла такими правами исключительно кровного наследника).
Единственно возможное объяснение таким действиям кроется в истории Раннего Чжоу, начинающейся с Вэнь-вана. Именно тогда была выработана, а точнее, – продолжена и развита доставшаяся чжоусцам от иньцев практика культивирования Дэ в верховном правителе государства. Всем руководителям вновь образовавшегося государства Чжоу было прекрасно известно, как сын вождя чжоуского племени – будущий Вэнь-ван, который воспитывался при дворе последнего правителя Инь, «воспользовался» этой Дэ и только с ее помощью сумел поднять окружающие племена против власти иньцев, и, в конечном счете, сменил династию. Чжоусцы изначально понимали, насколько велика и опасна эта сила, если она вдруг окажется в руках врага государства. А в том, что моральные качества вождя какого-то приграничного племени могут оказаться выше, чем у очередного Сына Неба, – в этом никто не сомневался, учитывая исключительный практицизм китайцев во всех вопросах.
И поэтому, с одной стороны, знание о силе Дэ и опыте Вэнь-вана передавалось из поколения в поколение, скорее всего, в виде некоего «Кодекса чести», сокрытого от тех, кто не принадлежал к высшим аристократическим кругам. И именно это знание являлось моральным «тормозом» во время проведения любых войн между княжествами (первые войны были исключительно демонстрацией военной силы и вообще не предполагали хоть каких-нибудь значительных сражений). И, во-вторых, должен был существовать обязательный строжайший запрет на разглашение этой тайны сторонним людям, вплоть до предания смертной казни всех тех, кто вдруг оказался незаконно посвященным в эти предания о Дэ и Вэнь-ване. Ясно также и то, что ни о каком практическом применении или практическом знании силы Дэ в княжеской среде времени Конфуция речи уже быть не могло. Но бесспорно также и то, что какие-то «предания» все же сохранялись и речи о них велись, причем, – как о самом важном, непостижимом и тайном.
А тут неожиданно появляется «простолюдин» Конфуций со своим пережитым опытом Вэнь (или полученным Дэ), – который много размышлял и над этим чудом, и над той непонятной удивительной силой, которая в нем время от времени себя проявляла. То, что его, служивого-ши и фактически никому не известного человека (в молодости его даже не допустили на званый обед, устроенный для всех ши города), принимали на таком высоком уровне, с одной стороны, и то, что он постоянно и с напором стремился в эти высшие сферы общества, создав даже идеальный образ Цзюнь-цзы, с другой, – свидетельствует о том, что это не было простым карьеризмом. Любой на месте Конфуция стал бы вести речь о подлинном Дэ в той среде, которая подобному разговору благоприятствовала. Человек, получивший подобный опыт, хочет знать, что́ это такое, и было ли так у других? Он прекрасно понимает, что с ума не сошел, но то, что с ним произошло, окружающие – у которых подобного опыта не было – могут оценивать по разному. И судя по рассматриваемому нами суждению, Конфуций когда-то или что-то невольно «подслушал» в царском дворце, или сам затронул эту тему, невольно показав князю свое знание подлинного Дэ. Там же он узнал и о том, что «может быть казнен».
И если это действительно так, – если мы не выдумали всю эту детективную историю – а порукой нашим рассуждениям древний текст Лунь юй, – в таком случае следует воздать должное тому князю, который заподозрив в Конфуции это Дэ, все же его не казнил, несмотря на то, что статус Конфуция – это «разночинец»-ши. Хотя, возможно, князем был принят во внимание и тот известный факт, что предок Конфуция когда-то владел собственным уделом и фактически был «князем», т. е. в свое время имел право на знание этой древней тайны.
С другой стороны, если это действительно так, значит, и сам Конфуций тоже оказался на высоте в этой беседе с князем. Но если события развивались действительно подобным образом, в таком случае князь просто обязан был взять с Конфуция «смертную клятву» о том, что Конфуций никогда в своей жизни – ни в письменной, ни в устной форме – не разгласит древнюю тайну государства о Дэ. И Конфуций эту клятву исполнил. И отчасти именно этим обстоятельством можно объяснить такие запутанные и туманные рассуждения Конфуция о сущности его Дао, – того Пути, который он проповедовал как единственную цель и единственно возможное спасение человека от всех бед потусторонней жизни.
Более того, именно это обстоятельство – разговор Конфуция с князем о древней тайне – мог явиться главной причиной того, что Конфуция принимали в княжествах на самом высоком уровне: знатные люди всех государств Китая об этом разговоре были осведомлены. И именно в этом заключается странное противоречие в жизни Конфуция: он был человеком бедным и незнатным, и в то же самое время был вхож в высшие круги китайского общества. Это – противоестественно для традиционной аристократической среды любого государства, которая подобных «чужаков» всегда, и причем, бескомпромисно, отвергает.
Однако и относительно «запутанности» Учения Конфуция мы, возможно, тоже несколько «перегнули палку». Если отбросить естественные трудности понимания текста, связанные с исторической судьбой развития китайской письменности и с теми пертурбациями, с которыми была связана история конфуцианства в Китае, – Учение Конфуция будет выглядеть гораздо более ясным и понятным, чем «простенькое» Учение Христа о Царстве Небесном.
В любом случае Конфуций явился первым духовным лидером человечества, который напрямую связал духовный опыт человека с той судьбой, которая ожидает этого человека после смерти. Ни Сократ, который заявлял о необходимости «познать самого себя», ни Моисей, лицо которого «светилось» на горе Синай (а это – один из характерных признаков достижения человеком состояния Вэнь), – не были в состоянии осмыслить свой внутренний опыт и встроить его в общие законы бытия всего человечества, – законы, не ограничивающиеся земным существованием человеческого тела.
Суждение 4.9
Традиционное понимание суждения 4.9 выглядит следующим образом:
Учитель сказал: «С ши-книжником, который желает познать Дао-Путь, но стыдится плохой еды и бедной одежды, и говорить не стоит» (пер.
