начать. – Я вижу, как повесив китель на вешалку, отец стягивает галстук. А сама сижу тихо, рассматривая родителей со спины, так что никто меня не замечает.
– Ты знаешь мое мнение. Мама касается его локтя рукой, словно останавливая, но отец перехватывает ее ладонь в свою. А потом прижимается губами к пальцам. Его собственные в засохшей крови.
– Надо довести эту затею до конца, – говорит он, отпуская.
– Фрэнк, в этом деле серая мораль. Я не хочу, чтобы ты за него брался.
– От них отказываются все приличные приюты. Это не дети, Айлин, это малолетние преступники. Тошнота сворачивается в горле, подступая.
– И поэтому ты считаешь, что сможешь заставить их делать грязную работу, – возмущается она. – Сколько еще мы будем спорить на эту тему?!
Мама уходит, но отец не идет за ней. Я откуда-то заранее знаю, что позднее он заставит ее пожалеть об этих словах. Скажет, что в этом доме решает он и как женщина она обязана повиноваться. Увы, здесь нельзя идти ему наперекор.
– Они все равно встанут на эту дорогу, – кричит он ей вслед. – Я просто даю им шанс делать это ради блага страны.
Маленькая девочка подходит ближе. Отец ее не замечает. А потом резко поворачивается. Выражение его лица моментально меняется. – Эй, моя маленькая морковка! И мир рушится!
Взгляд цепляется за мужское лицо фрагментами – здесь он так молод. Так не похож на себя нынешнего. Волосы темные. Глаза синие, как лед. И только сейчас, с опозданием, я понимаю, кого он мне так сильно напоминает. И это откровение выбивает почву из-под ног.
Вот почему я так упорно выбирала Ника раз за разом? «Потому что отец тебя оставил».
Как по полу жемчуг, перед мысленным взором рассыпаются воспоминания.
Отец уходит. Уходит снова и снова. Не прощаясь. На этот раз вместо нас с мамой выбрав Эдмундс и парней.
И вот я в той самой школе. В том самом амбаре, стою на краю, глядя в спины удаляющимся ребятам, как и всегда оставшись одна.
«Уходи! Беги, как они, чего стоишь?» – кричу я Нику. Потому что ни на кого в этом мире нельзя положиться.
Ник оглядывается, а потом вместо того, чтобы уйти, протягивает руки кверху: – Я обещаю, что смогу тебя поймать!
Колени подгибаются, я хватаюсь за стену, чтобы удержать равновесие, и медленно опускаюсь на пол прямо возле стопки полотен. Я сама, не осознавая того, столько лет переплетала наши судьбы. Не будь меня, его жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.
Слезы тяжелыми каплями и безобразными, рваными всхлипами рвутся наружу, и их уже не остановить. Я закрываю лицо, прижимая ладони к глазам, настолько устав от всего происходящего, что внутри остается лишь одно желание – исчезнуть. Холод парализует голые ноги, поднимаясь вверх от каменного пола. Но мне всё равно. Даже если к лихорадке добавится пневмония. Плевать.
Я не знаю, сколько так сижу. Потому что не слышу даже шагов, погрузившись словно в вакуум. Чувствую лишь, как чужие руки молча подхватывают меня и относят обратно на кровать.
Хочется ударить его, накричать, чтобы отпустил, но я чувствую себя сломанной куклой. Выходит только открывать и закрывать глаза.
– Все нормально, – говорит Тай. – Знаю, шов болит. Поплачь, тебе легче станет.
– Ненавижу, – выдавливаю я из себя, сама не зная, что подразумеваю больше: мнимое участие Тайлера, злость от того, что нахожусь взаперти, гнев на всех вокруг или себя саму.
– Если я тебе нравлюсь только, когда ненавидишь, я не против.
– Какая забота. – Почему-то в этот момент кажется, что именно Тайлер принес сюда этот портрет. Глупо ведь? Поступок кажется извращенной пыткой. Он бы так не поступил. Не поступил бы?
– Разве я мог оставить принцессу в беде? – вежливо отвечает он.
Надо бы молчать, но слова сами с языка рвутся.
– Я переросла эту роль, Тай, – говорю я, уточняя: – Потому что сама стала бедой. Ник знает. Можешь у него спросить.
Этого Тайлер точно не простит. Так пусть уже наконец сорвется! Но вместо того, чтобы накричать или уйти, Тай упирается коленом в матрас.
– Надеюсь, у тебя под подушкой нож не припрятан? – спрашивает он. Постель прогибается, когда он ложится с левой стороны, так что нас теперь отрезают друг от друга лишь сантиметры воздуха.
– Надейся, – отвечаю я, отодвигаясь как можно дальше, держась из последних сил, чтоб не устроить истерику.
Не знаю, сколько времени мы просто молчим, а потом Тай вдруг произносит: – Я скучал по тебе, Виола Максфилд.
Будто пытается перебросить мост через непреодолимую пропасть, разделяющую нас. Только я не хочу воздвигать со своей стороны опоры.
– Не произноси больше эту фамилию, договорились? – Я все еще не могу смириться с тем, как имя отца и его образ проходит красной нитью через всю мою жизнь.
– Твой отец ублюдок, – отвечает Тай. – Думаю, каждый выпускник этого здания не сомневаясь ни секунды оставил бы его привязанным к деревянной колоде где-нибудь в пустыне под Ливаном, чтоб его разорвали шакалы.
Я грустно хмыкаю: – Спасибо. Вот теперь мне действительно легче.
– Эй, – он протягивает руку и легко касается моего плеча. – Ты ведь не виновата, что он твой родственник.
– Вспомни об этом, когда он тебя поймает и отдаст на съедение тем самым шакалам. Уверена, ты будешь поминать меня добрым словом.
Тай смеется. Его смех настолько же мелодичный, как и голос, черт бы его побрал, очарователен. И только мысль о том, что он собирается человека убить, становится тем самым ледяным потоком, охлаждающим постыдное чувство благодарности за заботу и внимание, что он, несмотря на все мои упреки, проявляет.
– Знаешь, – вдруг говорит Тай, – за все время, что я провел здесь, ни разу не слышал ни одной счастливой семейной истории.
Я знаю, что он не ответит, по вопрос срывается с языка быстрее, чем я успеваю удержать его. – Расскажи свою.
Очевидно, ему не хочется поднимать эту тему, поэтому я начинаю сама: – Твоя мама и сестра погибли при пожаре. А отец?
Говорить громче, чем шепотом, не выходит. Но даже он разрывает висящую между нами тишину и напряжение.
– Его не стало чуть раньше, – отвечает Тай и принимается говорить медленно, тщательно подбирая слова. Взвешивая каждое так, будто пытается соблюсти баланс, в котором добавь на чашу хоть
