Тогда
25 мая, среда
Три с половиной недели до ее смерти.
ЗАМЕТКИ В КАРТЕ: ГАРТ
Пациент – пожарный лет шестидесяти, женат, трое маленьких детей от жены, которая гораздо моложе его – нуждается в помощи из-за диагноза: терминальная стадия рака. По прогнозам, ему осталось жить восемь месяцев.
– Вы написали письмо Роуз? – спрашивает Лили. Сегодня ее пациент беспокойнее обычного, и ему понадобилось несколько минут, чтобы устроиться на серо-желтом диване.
Гарт достает из кармана рубашки сложенный листок бумаги. И демонстрирует его ей.
– Да.
Он ходит к Лили уже почти два месяца, но ему потребовалось четыре недели на написание письма, которое он может оставить или не оставить жене для прочтения после его смерти.
– Я должен прочитать его вслух? – спрашивает он.
– А вы хотите?
Он проводит пальцами по коротким волосам, словно пытаясь избавиться от зуда – скорее психологического, чем физического.
– Хорошо. Ладно, я прочитаю.
Он разворачивает листок бумаги и прочищает горло.
– Дорогая Роуз…
Его почти сразу начинают душить эмоции. Он тихо ругается, когда в глазах появляются слезы.
Лили подталкивает к нему коробку с салфетками. Она чувствует его смятение. Пациенты влияют на нее сильнее обычного. Возможно, дело в ее собственной паранойе, ощущении, что за ней следят, преследуют, присылают зловещие записки с сатанинскими символами. И словами: «От того, кто знает».
И плюс ко всему, сегодня утром она нашла под кроватью Фиби пустую бутылку из-под клубничной водки, когда искала кошку. А когда Лили задела покрывало, вытаскивая бутылку, у лежавшего на кровати планшета включился дисплей, и появился рисунок Фиби. Увиденное потрясло Лили до глубины души. Это была сцена убийства, жестокая сцена, и теперь Лили не может выбросить ее из головы. Она вьется в ее сознании, словно рой уродливых, липких, черных мух, жужжащих над разлагающимся телом.
Гарт берет салфетку, сморкается и наливает себе холодной воды из кувшина, который Лили всегда оставляет на журнальном столике перед диваном. Гарт залпом выпивает половину стакана и вытирает рот рукой.
– Док, знаете, что я понял, пока писал письмо? Мой главный страх, основная тревога – что после моей смерти Роуз найдет другого мужчину. И он переедет в мой дом, в мою постель. Он будет заниматься любовью с моей прекрасной женой и станет «папочкой» моим мальчикам и девочке. А меня они словно… сотрут из своей жизни, будто меня никогда и не существовало на Земле. Этого меня. Этого Гарта. Этого пожарного, славного парня, который просто хочет помогать людям и заботиться о семье.
Лили сидит молча.
Он шмыгает носом.
– Мелко, да? – он борется с очередной волной эмоций. – Но тогда я понял: если я действительно люблю Роуз и детей, то должен их отпустить. Должен позволить жене не чувствовать себя виноватой, если она встретит кого-то еще. Я… Это самое большее, что я могу для нее оставить. Мир. Свободу. Так что… – он прочищает горло. – Об этом написано в письме. Я даю ей благословение на жизнь, настоящую жизнь, после моей смерти.
Он снова складывает письмо и убирает в карман.
– Вы мне его не прочитаете?
– Нет. Я не хочу читать его вслух. Я оставлю его ей, когда умру. Это только между нами. Но думаю, пока я его писал, я осознал – и принял, – что мне никогда не одолеть болезнь. И я не имею права пытаться контролировать собственную семью из могилы. Обрекая их на вину и боль. Я могу только их отпустить. Но еще я понял: сильнее всего я боюсь, что Роуз узнает, кем я был до встречи с ней и что сотворил.
У Лили тяжелеет в груди.
– О чем вы?
– Как вы считаете, док, люди меняются? В смысле, кардинально?
– Да, – вырывается у нее чересчур поспешно, слишком эмоционально. Лили вспоминает газетную вырезку, запертую в маленькой шкатулке, которая лежит в сейфе у нее в кабинете. Лили медленно, осторожно вздыхает.
– Да, я верю, что люди могут меняться. Если им позволяют окружающие, они становятся лучшей – или совершенно иной – версией себя.
Гарт буравит ее взглядом. Она не может прочесть выражения его лица. Внезапно в комнате словно становится прохладнее. И меньше места.
– Но вопрос в окружающих, верно, док? Общество не позволит тебе измениться, если ты сделал нечто ужасное, правда? Всегда будут напоминания, люди, которые не могут простить, отказываются забыть, которые хотят затащить тебя обратно и поставить на лоб клеймо. Чтобы остальные видели и знали, что тебя следует вечно судить и наказывать.
Лили борется с желанием вскочить со стула и выбежать из комнаты, подальше от сказанных им слов. Но заставляет себя оставаться на месте, пристально смотрит на Гарта и ждет, гадая, что он такого натворил и насколько оно могло быть ужасно.
– Конечно, люди болтают о справедливости и искуплении. И освобождении. Всяком трогательном дерьме. Но на самом деле, глубоко внутри, если они знают о чьем-то проступке, то всегда боятся повторения, при определенном наборе триггеров, разве нет? Они думают, дело в тебе, твоей крови или твоем ДНК, – он делает паузу. – Верно?
– Гарт, вы хотите рассказать, что сделали?
Он пристально смотрит ей в глаза. Молчание нарастает. Он сглатывает.
– Нет, – наконец говорит он. – Не хочу. И не хочу, чтобы узнали Роуз и дети. Никогда. Потому что даже вы, док, посмотрите на меня иначе, несмотря на всю профессиональную объективность.
Лили хочет что-то сказать, но Гарт поднимает свою большую руку и останавливает ее.
– Я знаю, что вы сейчас скажете: мол, мне станет легче, если я сброшу этот груз с сердца. И, может, даже будет проще умирать. Чушь. Как только я расскажу, весь мой образ, восприятие меня как хорошего человека, парня, который спасает людей из пожаров и вырезает из разбитых машин после аварии, парня, который в качестве волонтера возит животных из приютов к ветеринару, – все исчезнет. Меня станут считать жестоким человеком. Опасным человеком. Гнусным монстром. Но если никто ничего не знает, я могу забыть о существовании той части меня. Представить, будто та отвратительная часть прошлого принадлежала кому-то еще. Похоронить ее в подсознании, как серийный убийца, отделяющий от себя внутренний ужас. Только так человек может измениться. Когда никто не навешивает на него ярлыки. Когда общество не напоминает ему, что он другой, чем хочет казаться.
Лили ерзает на стуле.
– Серийный убийца рано или поздно начинает ошибаться. Гарт, хранить подобные тайны может быть очень утомительно. Это провоцирует стресс в разуме и в теле. И мешает…
– Мешает людям жить нормальной жизнью? Превращает их в параноиков? Заставляет совершать странные поступки? – он сухо
