— Тебе нездоровится? — очень озабоченно спросила молодая хозяйка. — Он сказал, чтобы я передала тебе, что он ушел поискать по округе возможности. Он сказал, что ты поймешь, о чем это он.
— Шеридан — фотограф, — объяснила Камилла. — Ему нравится, какой у вас тут свет. Как мило, что ты принесла мне чай. Не стоило беспокоиться. Я так сожалею, что причиняю тебе неудобства.
И Норин осталась. И она рассказывала жуткие истории о грубых, неразумных туристах. (Камилла умудрилась донести до сознания хозяйки, что они с Шериданом не англичане и не американцы.) Внизу плач малышки Розин перешел в рев. Камилла его слышала, Норин — нет. Когда хозяйка наконец решила уйти, глаза ее сияли, как звезды. В дверях она обернулась, томительно долго смотрела на Камиллу, потом вернулась в комнату и, смущаясь, с нежностью похлопала гостью по гладкому загорелому предплечью:
— Отдыхай, Камилла. Все с тобой будет в порядке.
Как все-таки просто, как безболезненно и легко вытягивать из людей положительные эмоции. Отвратительный пшеничный хлеб, испорченный излишком пищевой соды, засох нетронутым. Камилла села на кровати, улыбнулась и облизала губы. Она пересекла «пчелиную ячейку», вошла в крошечный совмещенный санузел и скорчилась на краю ванны, оборудованной душем. Это был единственный способ увидеть свое отражение в зеркале над раковиной.
— Я не плохая, — промурлыкала Камилла.
Что двигало человеком, который построил ванную комнату с окном на север? Такой недобрый свет, такой прозрачный и незамутненный, что видна каждая микроскопичная пора. Но это не роскошный отель. Ирландские В&В строятся не для того, чтобы баловать чувствительных, изнеженных amour-propre.[63] Мимолетное знакомство, никогда впредь не пользоваться этим маршрутом, слишком много внимания к деталям — неэффективная трата времени. «Высокопробная жестокость», — подумала Камилла снисходительно, накладывая макияж. Она могла позволить себе быть снисходительной. Чувствовала она себя намного лучше, все незначительные события минувшего дня, которые истощили ее силы, отошли на задний план.
Вне дома, по берегу залива, залитому ясным светом, который порождал тревожное отражение в зеркале Камиллы, бродил Шеридан. Он сделал привал на обнаженной горной породе — сел по-турецки и принялся доставать из сумки объективы. Мальчишка лет двенадцати-тринадцати ехал на велосипеде по берегу. Высокий мужчина еще издалека приметил мальчика. Не подавая виду, что делает это намеренно, он демонстрировал свои орудия труда. Велосипедист отклонился от маршрута и остановился, оставив на гравийной дороге впечатляющий тормозной след. Шеридан улыбнулся, услышав скрежет шин, и продолжил с задумчивым видом доставать из сумки большие черные объективы, электронный экспонометр, а за ними и треногу. Вот наконец и мальчик. Прелесть уходящего детства, подпорченная круглой, как ядро, коротко остриженной головой, как к магниту тянулась к незнакомцу.
— Чего ты делаешь? — с независимым видом спросил мальчик.
— Собираюсь сделать несколько снимков.
Мальчик подошел поближе. Шеридан был взрослым и, следовательно, не стоил внимания, но он был одет как тинейджер, а большие тинейджеры — боги.
— Там, в заливе, тюлени. Но тебе их не увидеть.
Шеридан пожал плечами, он был равнодушен к дикой природе, за которой гонялось большинство туристов.
— Тюленей можно увидеть и в зоопарке. Я собираюсь фотографировать свет и воду. — Он улыбнулся, когда мальчик подошел еще ближе. — Может быть, и тебя сфотографирую.
У Шеридана был антикварный «бентли» — британская скаковая, легендарный монстр. Машина страдала от какого-то механического заболевания. Ее надо было осторожно отвести в городок за придорожной «закусочной с претензией» и оставить там на диагностику и лечение. Камилла была не то чтобы больна, она чувствовала переутомление от путешествия, которое длилось не одну неделю. Она слегла в свою кровать в номере «4», и в результате ее стала навещать Норин. Остановившиеся по пути тяжеловесы из Америки были бы поражены таким неслыханным поведением хозяйки, но они ничего не замечали. Короткими перебежками, туда-обратно — таков был обычный маршрут Норин. Свою разговорчивость она приберегала для прекрасной чужестранки. Норин весь день курсировала в номер «4» и обратно, иногда таская на руках малышку Розин, и выражала крайнюю озабоченность птичьим аппетитом Камиллы.
— Да уж, столько есть — и воробей с голоду помрет, — вздыхала она, поглаживая чудесные светлые волосы Камиллы.
Незначительная физическая близость стала для них естественным явлением — коснуться, приобнять за плечи, ничего из ряда вон, просто по-сестрински.
— Я очень хорошо питаюсь, — возражала Камилла с легкой улыбкой. — Ты чудесно за мной ухаживаешь.
Зеркало в этой, с позволения сказать, ванной комнате демонстрировало лицо более изнуренное, чем хотелось бы видеть Камилле. Но отражение было обманчивым. Просто в ее жизни началась тяжелая полоса, она чувствовала истощение, но с каждым днем набиралась сил.
— Так, значит, можно прожить, делая фотографии? — полюбопытствовала Норин, убирая поднос с миской супа. К супу едва притронулись, что свидетельствовало о природной утонченности Камиллы.
Розин в перепачканной пижамке сидела у матери на руке.
— О да, и хорошо прожить.
— А ты?..
Камилла сказала, что не работает. Ей работа не нужна.
— Так, значит, ты вроде как… содержанка? — спросила Норин, округлив глаза. — Господи, я бы так не смогла! Я бы побоялась так жить.
Камилла была несколько уязвлена и рассмеялась в ответ:
— О нет. Нет, нет. Я хотела сказать — мы вместе работаем. Он фотографирует, я — пишу тексты, мы делаем замечательные книжки.
Никто из них не нуждался в работе. Они были финансово независимы, но говорить об этом не стоило. А то, что Шеридан как фотограф добывает средства к существованию, было правдой. Истинной правдой.
Топот и крики на лестнице. Дети в доме. «Какой-то маньяк шастает по округе». Из-за него старший мальчик лишился товарища по играм, поэтому теперь сидит дома и смотрит телевизор. Девочка тоже по какой-то причине осталась дома, а следовательно, не ушли гулять и малыши.
— Молю Бога, чтобы они не заболели, — говорит расстроенная Норин. — С ними будет столько хлопот, как в том августе, когда у меня был полный дом чумных туристов.
Камилла мурлычет какие-то извинения. Но нет! Норин и слушать не желает! Нет! Она рада, что Камилла остановилась у нее. Ухаживать за Камиллой — это такое удовольствие, как поход в кино. «Все равно как сходить в парикмахерскую, — мечтательно добавляет она, — как сидеть там и почитывать журналы…» Представление Норин о максимально роскошном безделье.
