— Мы называем эту болезнь чумой, — поясняет Лоцман. — Общество создало ее и пустило в водоемы на территории Врага.
Слова Лоцмана сыпятся в тишину, как тщательно отобранные семена или луковицы, падающие в истощенную почву.
Восстание сотворило эту почву, думаю я, и теперь питает ее. В этот момент они и пришли к власти.
Картинка меняется; теперь мы поднимаемся за кем-то по ступенькам Сити-Холла. Изображение очень четкое, несмотря на ночь, и, хотя здание не подсвечивается специальными огнями, вид мраморных ступенек и парадных дверей напоминает мне о банкете Обручения. Еще и года не прошло, как я поднималась по такой же лестнице в Ории. Что сейчас скрывают двери мэрий в остальных городах Общества?
Камера перемещается внутрь.
— Враг истреблен, — говорит Лоцман. — Но чума, предназначавшаяся ему, продолжает жить среди нас. Посмотрите, что творится в столице Общества, в самом Центре, куда чума проникла прежде всего. Общество больше не могло удерживать болезнь в медицинских центрах. Им пришлось заполнить больными другие правительственные здания и квартиры.
Мэрия забита до отказа, здесь еще больше пациентов.
Мы снова на улице, глядим сверху на белую стену, окружающую Сити-Холл.
— В настоящее время, в каждой провинции поставили подобные заграждения, — объясняет нам Лоцман. — Общество пыталось сдержать распространение чумы, но их затея не увенчалась успехом. Столь многие заболели, что Общество больше не может поддерживать ситуацию, даже в самых необходимых случаях. Сегодня, например, не состоялся банкет Обручения. Некоторые из вас будут помнить об этом.
Я подхожу к окну и наблюдаю оживленную деятельность.
Восстание уже здесь и не скрывается. Они пролетают над нашими головами; в своей черной форме они выделяются из толпы. Многие ли прилетели на воздушных кораблях? А сколько из них просто сменили одежду? Насколько глубоко Восстание проникло в Центр?
Почему я так мало знаю о том, что происходит? Это вина Общества, за то, что заставили меня забыть, или Восстания, за то, что не предоставили мне достаточно информации?
— Когда болезнь была только разработана, — продолжает Лоцман, — некоторые из нас уже предвидели то, что может случиться. Мы смогли дать иммунитет некоторым из вас. Для остальных у нас есть лекарство.
Теперь голос Лоцмана звучит эмоциональней, с большим убеждением. Он становится громче, он играет на нашей растерянности, заполняет пустоты в сердцах. — Мы сохраним все то хорошее, что было в Обществе, все лучшие стороны нашего образа жизни. Мы не потеряем то, что вы так долго строили, но избавимся от всех болезней в Обществе.
— Это Восстание, — говорит он, — отличается от других, что были в нашей истории. Оно начнется и закончится, сохранив вашу кровь, не пролив ни капли ее.
Я начинаю незаметно отступать к двери. Мне нужно попытаться отыскать Кая. Сегодня он не пришел к озеру, может быть, по причине этих событий. Он не смог выбраться. Но, возможно, он все еще где-то здесь, в Центре.
— Мы сожалеем лишь о том, что не смогли вмешаться раньше, до того, как была потеряна хоть одна жизнь, — говорит Лоцман. — До сих пор, Общество было сильнее нас. Но теперь мы можем спасти каждого из вас.
На экране, некто в черной форме открывает кейс. Он наполнен небольшими красными пробирками.
Как те пробирки в пещере, снова думаю я, только они светились голубым цветом.
— Это лекарство. И, сейчас, наконец-то, его хватит для каждого человека.
Человек на экране копошится в кейсе и, достав пробирку, снимает с нее колпачок и вытаскивает иглу. С мягкой решительностью опытного врача он вставляет иглу в трубку. Я задерживаю дыхание.
—Эта болезнь может выглядеть мирной, — объясняет Лоцман, — но уверяю вас — она смертельна. Без медицинского ухода органы быстро прекращают свою работу. Организм обезвоживается, и больной умирает. Болезнь может подкосить вас, но мы можем вернуть вас к жизни. Но если вы попытаетесь бежать — мы не гарантируем исцеления.
Порт гаснет. Но не замолкает.
Наверное, есть много причин, почему они выбрали этого человека на роль Лоцмана. И, должно быть, одной из них является его голос.
Потому что, когда Лоцман начинает петь, я останавливаюсь, чтобы послушать.
Это гимн Общества — та песня, которую я знаю всю жизнь, песня, которая не покидала меня в ущельях, песня, которую я не забуду никогда.
Слова льются медленно, печально.
Общество умирает, оно мертво.
По моим щекам текут слезы. Назло себе, я понимаю, что оплакиваю Общество, его кончину. Гибель того, что действительно охраняло некоторых из нас в течение очень долгого времени.
***
Восстание приказало мне ждать.
Но моему терпению пришел конец.
Я нащупываю дорогу по длинному подземному коридору, крошу попадающийся в руки зеленый мох, и удивляюсь тому, как густо и быстро пробиваются растения под землей. Каким-то образом, я прекрасно чувствую, куда должна идти, хотя страх преследует меня, не дает руке держаться за камни и заставляет чуять дорогу нутром.
Я не смогла найти Кая, поэтому пришла узнать, что известно архивистам. Возможно, они склоняются на ту или иную сторону — Общество или Восстание, — но мне кажется, что они, прежде всего, на стороне своих интересов.
Сегодня никто не прячется за своими полками, не погружен с головой в сделки. Архивисты и торговцы собрались в большой зале и оживленно переговариваются, разбившись на группы. И, конечно, самая большая группа образовалась вокруг главы архивистов. Наверное, мне придется долго ждать, прежде чем удастся с ней поговорить.
К моему удивлению, заметив меня, она сразу отделяется от собеседников, чтобы поговорить со мной.
— Значит, чума существует? — задаю вопрос.
— Эта информация не бесплатна, — улыбается она. — Мне следует попросить что-нибудь взамен.
— Я лишилась своих бумаг, — говорю я.
Выражение ее лица меняется, показывая неподдельное сожаление. — О, нет, — восклицает она. — Как?
— Их украли, — объясняю я.
Ее лицо смягчается. Она протягивает мне кусок белой скрученной бумажки, вынутой из нелегального порта архивистов. Оглядывая комнату, я обнаруживаю, что многие держат точно такие же бумажки.
— Ты не единственная, кто захотел узнать, существует ли чума, — говорит она. — Ответ — да.
— Нет, — выдыхаю я.
— Мы ожидали нашествия чумы задолго до того, как заграждения окружили зону безмятежья, — продолжает она. — Общество достаточно долго сдерживало болезнь, но теперь она распространяется. И быстро.
