— Кто сообщил вам? — спрашиваю я. — Восстание?
Она смеется. — Слухи ходят и в Восстании, и в Обществе. Но архивисты научились быть осторожными с обоими.
Она показывает на бумагу в моей руке. — Для таких времен мы придумали специальный код. Мы использовали его долгое время, чтобы предупреждать друг друга о болезни. Это строки из очень старого стихотворения.
Я опускаю глаза и читаю.
Медик быстро увядаетВсякая вещь свой предел встречаетЧума скоротечно на землю ступаетИсцеления нет, и я умираю…[1]
Я крепче стискиваю бумагу. — Кто этот медик? — спрашиваю я, думая о Ксандере.
— Никто, — отвечает она. — Не имеет значения. Главное слово здесь — чума. В медиках нет ничего особенного. Она вскидывает голову. — А что? Кем, ты думала, он мог быть?
— Лидером Общества, — говорю я, страхуясь. Даже после всех моих контактов с главой архивистов, я не решаюсь рассказывать ей о Ксандере или Кае.
Она снова смеется. — Не существует никакого Лидера Общества. Всем заправляют комитеты чиновников из различных департаментов. Уверена, ты уже и сама обо всем догадалась.
Она права. Я догадывалась. Но странно слышать подтверждение своих подозрений. — Что тогда насчет чумы? — спрашиваю я. — В архивах должны быть какие-то сведения о ней.
— О, да, — подтверждает женщина. — Чума упоминается везде: в литературе, истории, даже в поэзии, как ты заметила. Но везде говорится об одном и том же. Люди умирают до тех пор, пока кто-нибудь не находит лекарство.
— Если каким-то чудом обнаружатся мои бумаги, вы скажете мне?— спрашиваю я. — Если кто-то принесет их на обмен?
Я уже знаю ответ, но его все равно тяжело слышать. — Нет, — говорит она, — Наша работа состоит только в том, чтобы подтверждать подлинность товаров и следить за ходом сделок. Мы никого не заставляем давать отчет о принесенных товарах.
Конечно, я знала это. Иначе мне, в свою очередь, пришлось бы объясняться, где я достала свои бумаги. В некотором смысле, я ведь тоже их украла.
— Я могла бы написать несколько стихотворений, — говорю я. — Я думала о них до..
Глава архивистов перебивает меня. — У нас нет такого рынка, — сухо говорит она. — Мы работаем со старыми предметами установленной стоимости, и с некоторыми новыми вещами, чья стоимость общеизвестна.
— Подождите, — идея овладевает мною и толкает на безрассудство. Ничего не могу поделать — я четко вижу картинку: мы собираемся все вместе и ведем торговлю. По неизвестным причинам, я представляю эту сцену под куполом Сити-Холла. Только вместо сверкающих нарядов мы приносим яркие картины, произносим красивые речи, напеваем под нос куплеты новых мелодий, не боимся, что нас застигнут врасплох, и всегда готовы ответить на вопрос: Что за песню ты поешь?
— А что, если, — тороплюсь я, — мы откроем новое направление в торговле, выставляя новые, придуманные лично нами вещи? Может быть, я захочу купить чью-то картину. А кому-то понравится мое стихотворение. Или...
Архивист трясет головой. — Такого рынка быть не может, — повторяет она. — Но я, действительно, сожалею об утерянных бумагах.
Ее голос звенит об утрате, которую в состоянии понять лишь настоящий знаток своего дела. Она знала цену тех бумаг. Она видела слова, вдыхала слабый аромат скал и осевшую на них пыль.
— Как и я, — но моя потеря более глубокая, более личная и важная. Я потеряла шанс добраться до Кая, страховку, которая у меня всегда была, на случай, если вдруг я перестала бы верить в Восстание, или если что-то пошло бы не так, я могла бы выторговать дорогу к Каю, к своей семье. Теперь у меня остались жалкие обрывки, и стих Томаса, о котором больше никто не знает, и которого будет недостаточно для продажи, потому что он не записан на бумаге.
— В пути находятся еще два твоих товара, — говорит архивист. — Когда они прибудут, ты можешь немедленно забрать их, так как уже заплатила за них сполна.
Ну, конечно же. Стих «Недосягаем ты, но я» и микрокарта дедушки. Получу ли я их?
— И ты можешь продолжать совершать сделки от нашего имени, — сказала архивист, — до тех пор, пока доказываешь, что заслуживаешь доверия.
— Спасибо, — говорю я. Ну, хоть что-то. Конечно, той малости, полученной за сделки, будет недостаточно, но, возможно, я начну по чуть-чуть копить сбережения.
— Некоторые вещи всегда будут в цене, независимо от того, кто стоит у власти, — говорит напоследок архивист. — Другие изменятся. И стоимость изменится.
— За этим всегда, — смеется она, — так интересно наблюдать.
Часть вторая: Поэт
Глава 9. Ксандер
— Я умираю, — говорит мне пациент. Он открывает глаза. — Это не так уж и больно.
— Ты не умираешь, — уверяю я его, доставая лекарство из кейса. За последние недели больных стало еще больше. Теперь люди знают симптомы чумы, и они часто успевают прийти к нам, прежде чем становится слишком поздно. — А эта краснота? Это цвет трубки, не лекарства. В ближайшее время оно начнет действовать.
Этот пациент пожилой, когда я похлопываю его по руке, кожа кажется очень хрупкой. В Обществе его ожидала бы смерть в ближайшие несколько лет. А теперь, кто знает? Может быть, у него в запасе еще предостаточно времени. Все, что нам нужно — это излечить его от чумы.
— Пообещайте, — говорит он, глядя прямо на меня. — Дайте мне слово медика.
Я обещаю.
Я подключаю к нему аппарат, фиксирующий состояние, так что, если он начнет задыхаться, или остановится сердце, мы будем предупреждены. Затем я перехожу к следующему больному. Мы стараемся держаться бодро, но каждый шаг уже дается с трудом.
Эпидемия чумы произошла скорее, чем ожидало Восстание. Захват Общества, в целом, прошел по плану, хотя и не был идеален. Люди приняли сторону повстанцев, потому что им необходимо лекарство. Мы получили их преданность. Но, по-прежнему, остаются те, кто сочувствует Обществу, и те, кто просто боится перемен. Они не верят никому. Вот это мы и пытаемся изменить. Чем больше людей выйдут отсюда здоровыми, тем лучше. Тогда каждый поймет, что мы здесь только для того, чтобы помогать им.
— Кэрроу, — доносится голос главы медиков из моего мини-порта. — В конференц-зале ждет еще одна группа людей, перед которыми нужно выступить с приветственной речью.
— Конечно, — говорю я. Это еще одна часть моей работы. — Уже иду.
Выходя из дверей, я киваю дежурным медсестрам. Сразу после выступления закончится моя смена, поэтому я не вернусь сюда вечером, если не случится чрезвычайная ситуация. — До завтра, — говорю им.
