Учитывая развратные нравы этого государства, было решено переодеть Акаду в парня, дабы не смущать женским полом команду корабля, на котором нам предстояло отплыть следующим утром.
Объяснялись мы с Акадой исключительно жестами. Такими же жестами я послал куда подальше Мотю и Маню, всё это время ошивавшихся возле портового отеля. Пес и кошка ни в какую не соглашались залезать в ящик и притворяться товаром.
- Тогда вообще здесь останетесь! – шикнула на них Акада, поддержав мои рьяные жестикуляции. – Через пятнадцать минут отчаливаем. Быстро в ящик!
После чего Акада развязала узелок тканевого мешочка и вытащила пирожки, купленные у уличной торговки.
- Возьми, - стесняясь самой себя, предложила она мне, - ты почти ничего не ешь в эти дни.
- С чем пироги?
- С мясом.
- Ты же знаешь, что я не ем мяса. Я ловил тебе рыбу и приносил птицу для Моти, Маньки и тебя, но сам не ел. Зачем сейчас подсовываешь?
- Что за глупости? Ешь, тебе нужны силы. У тебя серьезные физические нагрузки.
- От поедания трупов силы не прибавляются. Это самообман.
- Ты так исхудаешь.
- Разве? – не стесняясь прохожих, задрал я свою кофту. – Где ты здесь немощь углядела? - Акада отвела взгляд от рельефного тела, которым я не столько гордился, сколько принимал, как должное. - Отравление дает эффект насыщения, так как организму требуется чистка и срочный отдых, оно же оказывает стимулирующее воздействие. Такое же наблюдается у кофеманов, например.
- Первый раз такое слышу, - возмущенно фыркнула она, натянув мою кофту обратно. – Хватит здесь своим прессом светить! У вас все нефилимы вегетарианцы?
- Почти. И люди когда-то были вегетарианцами, и сейчас таковыми оставались бы, если бы не разучились слышать ушами и уразуметь сердцем. Вам еще в Библии всё сказано было: «Не убий!» и «Только плоти с душою, с кровью ее не ешьте» или «Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки человека», ибо «заклающий вола – то же, что и убивающий человека». И много, что там сказано было на эту тему, но половину священного знания никто и никогда не увидит, а другую половину – неправильно переводят и заведомо искажают ложными разъяснениями.
- Там и про мясо сказано, - съехидничала она. - Даже животные перечислены, коих есть можно.
- Теперь там много, что сказано, - в тон ей передразнил я. – И даже про месть, и про то, как нужно обращаться с иноземцами, и как лицемерить, и про многоженство, и про многое-многое другое. Что же теперь, всему следовать? Почему-то святые отцы вашей церкви сами мясо не употребляли. Не говоря уже об Иисусе.
- А вот и неправда! – весело отсекла она.
- Правда, - даже заморгал я. Как-то непривычно было спорить с простым человеком, хоть и полукровкой, на темы, которые я знал наверняка. Доказывать ничего не хотелось, но и позволить Акаде одержать верх я не мог. – Акада, я не стану с тобой спорить. Просто ты пойди и сама проверь: убей хотя бы Маньку. Сможешь?
- Что?!! – раздалось из ящика.
- Да-да, - закивал я головой, пнув ящик ногой, – перережь засранке горло. Хватит за ней лотки выносить! Одна кошка, а сколько какашек! И перережь ей горло так, чтобы с первого раза получилось. Посмотри ей в глаза, впитай её муки и крики, а затем сдери с неё шкуру да кожу.
- Акада, - испуганно мяукала Манька, - ты же не станешь этого делать? Ты же любишь меня!
- Нет, конечно, она не любит тебя! - вещал я, смотря в расширенные глаза Акады. – Она всего лишь в одном шаге от твоего убийства, Манька. А после тебя - в одном шаге от убийства человека. Что ты на меня вылупилась, Акада? Об этом все древние религии твоего мира говорят: и буддизм, и индуизм, и джайнизм...
- Индуизм и буддизм здесь совершенно ни при чем! – авторитетно заявила Акада. И я сразу вспомнил ее домашнюю библиотеку, состоящую из теософской и эзотерической литературы. - Люди испокон веков держат скотину и птицу ради этих целей...
- Ты тоже Маньку держишь, чтобы она крыс да мышей гоняла. И Мотю, чтобы он сигнализацией работал.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
- Меня ты тоже предложишь на ужин? – подал голос Мотя.
- Пусть на ком-нибудь из вас поучится. Пусть увидит, как коченеет труп, эзотеричка фигова. Как после этого приходится ждать следующей стадии – стадии созревания мяса. После чего нарежь ломтиками и поджарь с приправами, или сделай шашлычок из кошатины. Думаешь, такая пища принесет тебе здоровье и пользу? Ты реально так думаешь? Или полагаешь, что всё, описанное сейчас мной, не происходит с говядиной на скотобойне? Да там во сто раз хуже и страшнее! Если у твоей Маньки и Моти души да мозги имеются, почему бы и корове душу с разумом не иметь?
- Что за гадости ты говоришь?! – замахнулась на меня Акада.
- Только правду, которую ты не хочешь знать! – поймал я ее руку. - Страшную правду, на которую омерзительные трусы-люди закрывают глаза, ссылаясь на свою нежную душевную организацию! Вы все насквозь больные. И запах от людей – запах смердящей плоти и гниющей души. Ничто не проходит бесследно. Кара всех настигает. От ваших святых, кстати, иной запах исходит.
Акада побледнела.
- Что ты позеленела вся? – сощурился я. – Как и все остальные, даже не задумываешься над тем, что ты ешь. И какой ценой всё это добывается, какие стадии проходит, прежде чем лечь тебе на стол. Вы все рассуждаете о добродетели, о грехах и морали, но о том, что происходит ежедневно за вашими столами – даже боитесь подумать! Открытыми глазами смотрите, да не видите. Знаешь, как раньше веки назывались при открытых очах? Веждами. Догадываешься, что такое «невежды»?
- Вы там, что, Библию изучаете?
- Не только Библию. И не изучаем, а корректируем. И вам, сонным слепцам, отдаем то, что выгодно нам. Поэтому и знаем первоисточники. Пойдем, скоро отплывать.
Акада хотела откусить пирожок, но, покрутив его в руке, передумала и брезгливо отдала его Моте.
- Тогда возьми хотя бы яблоко, - смущаясь еще больше, протянула она мне ярко-красный плод. – Не бойся, не у змея-искусителя купила.
- Хм, давай своё яблоко, Ева... – подколол ее я, потому что сейчас Акада меньше всего походила на Еву. Но, по крайней мере, она хотя бы начала со мной разговаривать.
Капитан шхуны – мужик с накрученными прокуренными усами, цепким взглядом и обветренным лицом – оценил нашу скромную поклажу, взвесил в руке монеты, что я отдал ему, и махнул в сторону каюты.
- Располагайся. По пути помогать будешь. У меня один из матросов загулял, не пришел, так что лишние руки не помешают.
Я согласно кивнул. Выбора-то всё равно не оставалось.
- А это что за хиляк такой? – кивнул он в сторону Акады, голова которой была замотана чалмой, дабы скрыть ее длинные волосы, а лицо измазано сажей. – С тобой путешествует?
- Да, это мой... – призадумался я, окидывая Акаду взглядом со стороны. Версия кровного родства никак не тянула на правду. Братьями мы совсем не могли считаться, даже сводными. Скрепя сердце, я выдал новую, неоговоренную заранее, версию: – Это мой ...приятель.
- Хм, да? - глумливо крякнул капитан судна. – И насколько приятен этот чумазый «приятель»?
- Я привык к нему.
- Понятно. Тогда держи паренька запертым в каюте. Уж слишком попа у него круглая.
Я выразительно посмотрел на Акаду, дескать, предлагал же другие брюки купить, а ты, дурында, выбрала в обтяжку!
Она виновато опустила взгляд и засеменила следом за мной, тащившим ящик с нашими хвостатыми попутчиками.
Два дня пути... Два дня нескончаемого шторма, когда гигантские волны били нас так, что не оставалось никакой надежды на спасение. Моя спина уже отказывалась сгибаться и разгибаться, она просто одеревенела, и каждое движение давалось чуть ли не со слезами, пронзая тело острой болью, но страх погибели неизменно заставлял подниматься с кушетки и из последних сил вместе со всей командой сражаться с разбушевавшейся стихией.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
