— Вы есть жулики! Господа! Да, да, все русские есть жулики! Верните мне чек и заберите это!
Боже! Ведь веник, брошенный им на стол, и есть тот самый букет голубых космических роз, еще пять минут назад лучившихся фосфоресцирующим светом и благоухавших так, что хотелось обнять весь мир. Цветы увяли, засохли, умерли! Не потому ли в наши души вселился бес гнева?! Да, да, это розы охраняли нас от всего дурного, присущего человеку, от всего; что накипью оседает в наших сердцах и потом вырывается наружу в виде злости, раздражительности, плохого настроения. Розы облагораживали нас. Теперь они мертвы. И виной тому я, продавший их этому типу, словно Фауст Мефистофилю свою душу. Поделом мне!
Мистер Роберт то багровел, то зеленел и все вился вокруг меня, сшибая стулья, шипел и требовал назад свой миллион. Мы с Машей стояли и смотрели друг на друга. Она тоже все поняла.
— Прости, — чуть слышно сказала она.
— И ты прости, — прошептал я в ответ.
Она бережно взяла умерший букет и унесла его на кухню. Я вынул злополучный чек и положил его на стол.
— Возьмите, господин Иванофф. Надеюсь, мы больше не увидимся.
Роберт Иванофф ловко смахнул бумажку в карман и кинул на меня неприязненный взгляд.
— Мошенники! — процедил он сквозь зубы, но злости в его словах уже не было. — Гуд бай, май френдз! Не поминайте лихом.
Он ринулся к выходу и исчез — теперь уж навсегда. Я опустился на стул и задумался. Как все гадко, мерзко, некрасиво! Хрупко человеческое счастье, его так легко разбить необдуманным поступком, дурным словом, взглядом, мыслью. А разбитое не сктеишь…
— Коля! Коля, иди сюда! Скорее!
Опять что-то стряслось! Я бросился на кухню и остановился на пороге как вкопанный.
У стола сидела заплаканная Маша и завороженно смотрела на некогда прекрасный букет, который лежал у неё на коленях. Но что это? Он уже не походил на веник. На. Моих глазах свершалось чудо: сморщенные лепестки роз Распрямлялись, разглаживались, голубели. Оживали и — Или мне это только показалось? — улыбались. Сухие листочки вновь становились зелеными, колючие стебли наливались соком. Букет опять дышал, благоухал. Голубые розы, чудилось мне, звенели, словно веселые бубенчики. Или это счастливый смех Машы? Она, и правда, смеялась сквозь слезы, которые капали на букет, снова самый прекрасный в мире букет голубых роз!
— Как в сказке! — шептала она. — Я заплакала — и цветы ожили…
Да, это было самое настоящее чудо.
На этом и закончился тот удивительный, насыщенный событиями день, если бы не Васька. Он пробасил у меня за спиной:
— Может, вернуть американца?
— Пошел вон! — рявкнул я.
Глава 8
На следующий день я наметил встречу с Козлятиным-Боцманом. Была пятница, накрапывал мелкий дождь. Ехать после работы на другой конец Москвы очень не хотелось, но куда денешься, надо.
Винный магазин на улице Коненкова я нашел быстро. Вход в него атаковала разношерстная толпа. Вдоль очереди, которая то и дело теряла свои контуры и превращалась в кучу, патрулировали два милиционера. Еще два стояли у дверей в полной боевой готовности. Неподалеку дежурила милицейская машина. В ней сидел милиционер, оснащенный рацией.
Встав поодаль, я стал с пристрастием просеивать страждущую толпу, выискивая в ней нужного мне человека. В хвосте очереди его не оказалось. Не было его и в первых рядах, где страсти накалились до предела. «Ага, значит, он внутри!» — догадался я и стал ждать.
Я уже порядком продрог и в душе клял всю эту затею, когда встретился взглядом с милиционером, сидевшим в машине. Ба, да это же мой старый знакомый, сержант Стоеросов! Он улыбнулся, чуть заметно подмигнул и кивнул в сторону магазина, давая понять, что клиент на месте.
Наконец ожидания мои увенчались успехом: на пороге, расталкивая страждущих, появился человек в тельняшке и джинсах с четырьмя бутылками водки в руках. Это был Козлятин, именно его образ остался в памяти тех бабулек, которых я «просветил» вчера.
Козлятин продирался сквозь толпу, подняв бутылки над головой. К нему ринулись его дружки.
— Ну ты, Боцман, молоток! Ведь больше двух в одни руки не дают.
— Это тебе не дают, а мне меньше четырех не положено. Как бывшему моряку. Усек?
— Слышь, Боцман, давай одну прямо здесь раздавим. А то не дойти мне…
— Во-во, на глазах у ментов! Чтобы всех повязали, — зло отозвался Козлятин. — Потерпишь, не помрешь.
Оставив молодцов с их проблемами, я принялся за решение своих. Предполагаемый убийца стоял в десяти шагах от меня. Ничто не мешало мне прозондировать его мозг.
Чего там только не было! И мне предстояло отыскать в этом мусоре иголку истины. Я добился-таки своего. Откопал нужную информацию. Моя версия подтвердилась: именно Козлятин стал причиной смерти Паукова. События в тот роковой день две недели назад разворачивались так:
Примерно в два Боцман, слегка опохмелившийся после вчерашнего, постучал в дверь квартиры Паукова. Тот долго не открывал, а когда все же открыл, Боцман увидел, что Пауков изрядно пьян.
— Наклюкался уже! Хорош друг! Налей полстакашка.
— Н-нету, — заикаясь ответил Пауков.
— Врешь небось! — не поверил Боцман и прошел в комнату. На столе стояли две пустые бутылки из-под водки и пара грязных стаканов.
— С кем пил-то?
— С Носом.
— А, с этим. На какие шиши-то?
— Да наскребли… Посуду сдали.
— Посуду, говоришь? Ну-ну…
— А ты чего заявился?
— Должок гони. — Боцман нахмурился. — Ты, Паук, шлангом не прикидывайся, а то я ведь не посмотрю, что ты инвалид, — враз напомню. — Боцман сунул увесистый кулак под нос Паукову. — Ну, вспомнил?
Пауков кивнул, отчего его качнуло так, что он не удержался и упал на стол. Со стола свалилась пустая бутылка и разбилась.
Пауков приподнялся и уставился на гостя.
— Чего надо-то?
— Бабки гони. Давай хотя бы трояк. Ну!
— Гол как сокол, — выдавил из себя Пауков. — На обыщи. — Он вывернул карманы.
— Ладно. Поговорим иначе. — Боцман вынул из сумки некую конструкцию, бросил на стол. — Пятерка. Почти даром отдаю. Покупай, не пожалеешь!
На столе лежал теплообменник — металлический цилиндр, пронзенный обычной водопроводной трубой.
— Ну что, берешь?
— На кой черт мне эта бандура?
— Сливе толкнешь. Я его дома не застал. Бери, не прогадаешь! За пятерку отдаю, а ты Сливе за чирик толкнешь. Ну!
— А Сливе-то оно на кой ляд?
— Дурак ты, Паук, а не лечишься. Это ж первейшая вещь в аппарате! Слива сам не пьет, зато гонит.
— Во-первых, денег у меня нет, а во-вторых, сам толкай эту бандуру своему Сливе. Он, того и гляди, засыпется, а я вместе с ним садиться не желаю. Не желаю и все тут! Слышь, Боцман, шел бы ты. Надоел — хуже некуда.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
