В данном контексте история социал-демократии представляет удивительный парадокс. До начала Нового времени трудящееся население, независимо от того, идет ли речь о крестьянах или промышленных рабочих, рассматривалось как «частные классы». Они не играли никакой роли в общественных институтах, таких как суды, государство, муниципалитеты или городские гильдии, первейшей заботой которых была коллективная деятельность общества. Эта идея дожила до наших дней в идее о «частном» (private), т. е. «рядовом», как о низшем армейском ранге, о частном солдате, едва ли не полностью лишенном «общественных» прав и обязанностей. Под исключительно «частным», «отдельным» человеком понимается неполноценный, лишенный чего-то индивид; это «малоимущие», испытывающие «лишения» люди. В отличие от них, аристократы, а затем и крупная буржуазия принимали на себя ответственность (скорее, требовали почета и уважения, которых они якобы заслуживают, поскольку взяли на себя ответственность) за наличие людей, пекущихся не только о себе, но и об общем благе. Для консервативного английского философа XVIII столетия Эдмунда Берка залогом сохранения конституции и общества стало «долгожительство» в палате лордов членов самых благородных семейств. Ничего подобного. На самом деле общественное пространство, каким мы его знаем, с его школами, водопроводом и канализацией, больницами и многими другими общественными институтами, начало развиваться только после того, как входившие в «частный», низший класс люди дали знать о своем присутствии политическим режимам. В конце концов в борьбу за эти блага включились многие политические движения, но они были и остаются «фирменным знаком» социал-демократии. Когда в XVII–XVIII вв. аристократия осознала потенциал инженеров-гидротехников, она использовала их способности для строительства фонтанов и прудов в своих поместьях; знать даже не задумывалась о возможности организации общественных поставок питьевой воды для страдавшего от тифа и холеры городского населения. Только «частные классы» с их якобы слишком узкими интересами (объяснение отсутствия у них гражданских прав) и рожденные ими политические движения стали блюстителями коллективных целей. Парадоксальная ситуация возникла потому, что частные ресурсы трудящихся были предельно малы. Следовательно, там, где богатые люди могли ограничиться частным предоставлением разнообразных благ (парки, медицинская помощь, образование, безопасность), рабочие и крестьяне могли полагаться только на коллективные действия. Несмотря на то что в результате распространения рынков возможность выбора между общественным и частным предоставлением услуг становилась все более доступной для все более широких слоев населения, социал-демократы хранили память об обсуждавшихся выше вопросах относительно распределения.
Казалось бы, социал-демократия выступает за рыночную экономику, одна «рука» которой «заведена за спину» (такого рода утверждения раздаются снова и снова). Опасения относительно проблем распределения означают, что ее приверженцы всегда будут скептически относиться к рыночным решениям, даже если они являются наиболее эффективными. Свободные от подобных запретов неолибералы будут всегда выступать за наиболее эффективные решения, которые в конечном счете окажутся выгодными для всех. Этот довод был закреплен в таких высказываниях, как «лучше кусочек большого пирога поменьше, чем большой кусок маленького», «вздымающаяся волна поднимает все лодки», или в идее «просачивания вниз».
Впрочем, представление о неолиберализме как о разработке чистых экономических теорий (хотя изредка бывает и так), а не о политическом движении (чем он является в реальности) представляется довольно наивным. Это подводит нас к необходимости более внимательного изучения идеи неолиберализма третьего рода, реального неолиберализма, воплощенного в политических движениях, точно так же нуждающихся в поддержке и избирателях, как и социал-демократия. Как уже неоднократно повторялось, многие крупнейшие рынки характеризуются доминированием олигополий и в высокой степени несовершенной конкуренцией. Если же говорить в общем, то господствующее положение занимает финансовая система, продемонстрировавшая и свою зависимость от государственной поддержки, и способность распоряжаться ею. Как мы увидели в главе I, такие политические меры, как приватизация общественных услуг и создание государственно-частных финансовых партнерств, очень часто становятся инструментами совместных действий национального правительства и создаваемых частными корпорациями олигополий, в то время как конечные потребители (и малые фирмы, и отдельные индивиды) либо в основном «помалкивают», либо лишены возможности выразить свои интересы и через рынок, и на языке политики.
В главе I упоминалось и о частом использовании такого приема, как разделение роли потребителя на два самостоятельных образа – «клиента» и «пользователя». В неолиберальной политической риторике различия между этими ролями игнорируются; они всегда объединяются в единое целое. Но «клиент» и «пользователь» разделяются не только в общественно-частных отношениях, но и во многих действующих исключительно в частном секторе соглашениях. Мы уже встречались с этим в случае частного радиовещания, когда вещатель рассматривает в качестве своих клиентов рекламодателей, а не слушателей. Более конкретный пример из сферы эфирного вещания представляет продажа монопольных прав на телевизионную трансляцию спортивных событий. В данном случае рыночные отношения возникают между организацией, которая проводит спортивные мероприятия, и корпорацией, приобретающей монопольные права на их показ. Клиентом здесь выступает фирма-покупатель, а телезрители соответствующих передач – как простые пользователи, но не клиент. Телезрители были клиентами тогда, когда приобретали право на покупку услуги, но право это заключалось исключительно в том, чтобы воспользоваться сервисом или нет. Поскольку зрителям пришлось иметь дело с монополией, они были лишены нормального рыночного права выбора между поставщиками. В случае если отношения между спортивной ассоциацией и фирмой по той или иной причине разорвутся, монополия будет приобретена другим коммерческим партнером и телевизионная аудитория будет лицезреть новые логотипы; возможно, ей будут представлены новые ведущие; вероятно, изменится и стиль показа события. Никого не интересует, ни как воспринимали простые зрители стиль прежнего вещателя, ни как они отнеслись к изменениям. В рассматриваемом процессе телевизионная аудитория абсолютно пассивна.
