этом откровенно: не пойду за вашего жениха, и все. Но если сватовство принималось, невеста подавала условный знак: становилась у печи и как бы в смущении молча скребла пальцем штукатурку. Объяснение следующее: «Чтобы не узнал домовой…» Я все это понимаю так. Устоявшийся быт позволяет ночному животному чувствовать себя спокойнее. Оно точно знает, когда кто из хозяев встает, когда ложится спать; кто в какое время выходит из дому, когда семья садится есть, и прочее… Значит, можно строить свою жизнь, не рискуя попасться кому-нибудь на глаза, привлечь к себе лишнее внимание. А если, скажем, дочь выходит замуж, покидает семью или того хуже — приводит мужа в дом, — система поведения домочадцев меняется, надо срочно перестраиваться, ломать привычки. Лемур волнуется, злится, начинает делать пакости. Вот девушка и скрывает свое согласие; царапает побелку, указывая, что там, мол, за печкой, — он, тот, который ничего не должен знать… В случае же появления ребенка — совсем плохо: младенец кричит по ночам, всех будит, день и ночь перепутаны… Наверное, потому о н и в деревнях иногда и придушивали детей… вряд ли насмерть, но пытались!
— Ага, ага, чудненько… — Директор вдруг поднялся из-за стола — невысокий, с большим животом, — закурил новую папиросу и стал ходить взад-вперед, заслоняя свет в окне. — А тебе не кажется, что современные лемуры… как бы это сказать точнее… немного глуповаты для такой сложной роли, для таких почти разумных действий? Тут нужен развитый интеллект; а полуобезьяны очень примитивны, во многом близки к низшим млекопитающим. У тех же долгопятов мозг просто задавлен их огромными глазными яблоками…
Слава богу, с этой стороны Нестеренко был готов к ответу:
— Нет, Яков Матвеевич, лично я думаю, что домовые — это не современные лемуры, а уцелевшая ветвь ископаемых. Вы же знаете, были вымершие виды с большим черепом, с крупным и сложным мозгом — мегаладапис, например, или хадропитек…
— На Мадагаскаре, — как бы невзначай уронил собеседник.
— Необязательно! Кости древних приматов найдены и в Азии, и в Северной Америке. Наверное, какая-нибудь группа лемуров прибилась к первобытному человеку… шла за кочевьем, подбирала объедки… но, в отличие от собак или кошек, не дала себя приручить, не попала в зависимость. Вероятно, это самый удивительный в природе способ выживания. Стать нашей тенью; постоянными, но незаметными нахлебниками… Страхи крестьян были им исключительно на руку. Никто даже не пытался искать, преследовать… Потом, видимо, лемуры проникли и в города.
— Скажи, пожалуйста! А где же они тут прячутся?
— Ну, мало ли мест!.. Здесь это даже легче, чем в лесу. Парки, чердаки, подвалы, склады, коммуникации, дома, откуда выселены жильцы, цеха и конторы в нерабочее время, новостройки… И с кормежкой нет проблем. Одни наши мусорники чего стоят, сколько съестного выбрасываем!
— И все-таки, Богданчик, как же их до сих пор так толком и не видели? За тысячи-то лет?
— Отчего же, видели! Достаточно часто, чтобы сочинять легенды, и недостаточно — чтобы считать обычными животными…
— Ладненько. Ну а, скажем, трупы? Они ведь когда-нибудь умирают, лемуры твои? Куда они девают мертвых? Почему никем ни разу не найдены шкуры, скелеты, хотя бы отдельные кости?..
У Богдана, чувствовавшего себя, как под обстрелом, мелькнула слабая надежда — если не доказать директору свою правоту, то хотя бы отступить с честью… чтобы все-таки Яков Матвеевич не считал его помешанным, а относился с некоторым уважением: мол, парень со странностями, но толковый!.. И он ответил по возможности без запинки:
— У многих животных есть укромные места, куда они уходят, почуяв приближение смерти. Например, у слонов. Тем более легко устраивать тайные кладбища лемурам, с их невероятной ловкостью, со способностью проникать куда угодно… Кроме того, такие «конспираторы», как они, могли разработать и свои… так сказать, способы ликвидации умерших. Например, обычнейшие похороны, закапывание в землю. А может быть, и пожирание. Природа наших условностей не знает…
— Бр-р… страсти какие! — помотал головой Яков Матвеевич. И вдруг, остановившись, сказал — как прежде, улыбчиво, ласково, только выцветшие глазенки колюче сузились: — Тогда уж проще предложить кремацию. Сжигать-то надежнее всего, а? Может, они у тебя еще и огнем владеют, Богданчик?
Его словно кипятком обварило, вспотели пальцы на подлокотниках кресла. Вот оно! Ничего не скажешь, долгую артподготовку провел старик; теперь, значит, идет в атаку… Богдан неуверенно попытался возмутиться; но директор, вернувшись в кресло, только рукой махнул: молчи, мол, хватит болтовни! И заговорил сам, уже без напускного дружелюбия, отчеканивая каждое слово.
— Вот что, друг любезный! Слушал я тебя внимательно, да… хотел как следует разобраться, чтобы больше мы с тобой не возвращались к этой теме. Теперь ты меня послушай. Первое, что я тебе скажу, — жаль мне твоих усилий. Времени, что ты потратил… господи, сколько материала перевернул, сочинил целую диссертацию. Твою бы энергию да в мирных целях… — Яков Матвеевич приглашающе усмехнулся, но, не увидев ответного веселья, нахмурил брови и продолжал жестче прежнего: — У тебя, брат, извини меня, не гипотеза, а байка для младших школьников! Шутка ли — неизвестный науке вид высшего млекопитающего, примата; да еще живет не где-нибудь в джунглях Амазонки, а чуть ли не в каждом доме! Да ведь если бы оно так было, уже все музеи были бы забиты костями твоих лемуров! Пусть они друг друга хоронят, поедают, что угодно, но если они тут обитают, как ты говоришь, с первобытных времен, то хоть какие-нибудь остатки мы бы выкапывали вместе с мамонтами, с ледниковой и послеледниковой фауной… как тех же тобой упомянутых хадропитеков находят на Мадагаскаре!
— Может быть, здешняя популяция[8] как раз очень маленькая… — попытался вставить слово Богдан, но лишь навлек на себя новые громы:
— Маленькая? А кто тут только что говорил, что в домовых верят по всей Земле? Почему не только у нас — н и г д е не найдено ничего похожего, ни в каких слоях? Но если даже маленькая популяция, особенно если маленькая, — как ты себе представляешь ее выживание? Вы генетику там, у себя на факультете, учите? Что-то верится с трудом… У известных лемуров — в каком количестве рождаются детеныши? Ну-ка, скажи, знаток!
— У разных видов по-разному, — обреченно сказал Богдан, уже зная, какую мину подводит директор. — Но, в основном, один-два детеныша, не больше.
— Ну так неужели непонятно, что при таком слабом, медленном воспроизведении популяция должна быть огромной, многочисленной? Иначе возникает инбридинг[9] — выбирать-то не из кого! Наследственность будет испорчена; начнется вырождение, вымирание — дошло наконец?
— Дошло… — сдерживая подступающие слезы, ответил Нестеренко. — А может быть, у них как раз такая наследственность… как результат эволюции, приспособления… что они могут заключать браки внутри семьи, между братьями и
