в таком положении, или, скажем, кто-нибудь из подчиненных, или наоборот — из партийного руководства полюбовался, как главный архитектор огромного города висит на гнилой лестнице в пяти метрах от пола, опасаясь шагнуть вверх или начать спуск!..
Неужели все дело именно в е г о дочери, в Насте? Немногие знают, какая боль постоянно гложет подтянутого, респектабельного Заборского, какая обида на судьбу… Это так страшно, когда твое дитя, плоть твоя, которую совсем недавно держал ты на руках крошечной и беспомощной, вдруг становится чуждым, враждебным созданием, опрокидывает все надежды… Настя, Настенька… Вот с той бы, с черноглазой гулять по набережной, кормить ее шоколадом, беседовать на всякие отвлеченные темы — о Вселенной, о прошлом, о будущем… Говорят, не выбирают родителей; получается, увы, что детей тоже не выбирают.
Вадим Алексеевич медленно вытянул ногу из пролома, носком туфли попробовал следующую доску. Как будто надежно… Почему же он все-таки не возвращается, почему столь упорно стремится наверх? Только ли ради того, чтобы очистить совесть перед полузнакомой школьницей Ирой? Да нет, разумеется. Не только. С незапамятных (а впрочем, по ощущению — вчерашних) мальчишеских времен Заборский привык действовать наперекор собственной слабости. Должно быть, потому и выбился в люди. Например, доказывал, что ничего не боится — ни завтрашней контрольной по математике, ни темноты, ни вечно пьяного полуидиота из соседнего двора по прозвищу Билли Бонс. Доказывал всем окружающим… но прежде всего себе. И сейчас тоже — себе. Если он поддастся слабости, раздражению, уйдет, не осмотрев дом полностью, — останется в душе саднящая точка. Стыд.
Поднявшись наконец на площадку, Вадим Алексеевич увидел справа дверную раму, а за ней — комнаты, сплошь заваленные рухнувшей штукатуркой. Туда не тянуло. Зато справа обреталась дверь почти целая, только с дырой на месте замка и плотно притворенная — а что же возбуждает исследователя больше, чем закрытая дверь?..
Заборский не без волнения отворил — и очутился в коридорчике меж двух фанерных перегородок. Здесь когда-то разделили часть зала на клетушки. Но дальше расстилалось пространство потемневшего паркета, на котором тоже хватало штукатурки, однако больше было старых газет. Слежавшаяся пресса образовывала толстое одеяло перед устьем большой, до потолка, изразцовой печи в углу. («Черт — отличные изразцы, прошлый век — надо бы их ободрать отсюда, прежде чем рушить!..») Зоркий глаз архитектора сразу отметил под печью с полдюжины еще не покрывшихся пылью лимонадных бутылок. Очевидно, здесь собирались.
Косоугольники света на полу погасли, будто кто-то разом заслонил оба больших, вдребезги разбитых окна. Уже не отдельные пряди туч неслись через небо — победно разворачивалось тяжелое знамя грозы. Вадим Алексеевич подумал, что обвалившиеся потолки — плохая защита от ливня. «Зря я отпустил машину, — вспомнить, что ли, юные годы? — в „Авангарде“ я тянул на первый взрослый — рвануть кросс до автобусной остановки? — дыхания, пожалуй, хватит, — а скорости? — сейчас разверзнутся хляби!..»
К Заборскому возвращалась его привычная ироническая трезвость. Да нет, пожалуй, жгучая досада, такая, что впору заплакать. Обманула Ира. Безжалостно обманула та, которую он только что любовно представлял на месте своей дочери. Конечно, раз она с дружками устраивает здесь тайные пиршества, ей никак не желательно, чтобы дом сносили. Но выдумать ради этого целый фантастический сюжет, явиться к главному архитектору! Ах, скверная девчонка, врунья, дрянь, дрянь… Купился, старый дурак, — вот тебе!
Он решительно повернулся уходить, но помешкал, вспомнив о предательской лестнице. Что ж, отступать некуда… Заборский сделал шаг — и замер. За спиной тихонько звякнуло. Еще раз, еще… Похоже, что две стоящие рядом бутылки ударяются боками. Подземные толчки? Да нет, он бы почувствовал.
Вадим Алексеевич снова поглядел в сторону печи, разрисованной по белому тысячами затейливых синих фигурок. Понятно, рядом с печью никого не было. Плотно закрытую чугунную дверцу покрывал слой пыли. Больше не звенели бутылки; зато наступил черед иных, еще более загадочных звуков. Казалось, что дом кряхтит и почесывается, пронизанный некими токами в преддверии разгула стихий. Шелестело, скреблось, шуршало и взвизгивало то в одном конце зала, то в другом, то за стенкой, то под самыми ногами…
Заворчав, электрически полыхнуло небо. Что-то мягко упало в печи и завозилось, тряся изнутри дверцу. Главный архитектор пятился, боясь оказаться спиной к залу. За ним проскрежетало и громко щелкнуло…
Вадим Алексеевич обернулся прыжком, лицо его исказилось. Дверь в конце коридорчика, через которую он вошел сюда, не прикрыв ее, стояла захлопнутая. Издав нечто вроде короткого храпа, Заборский рванул на себя ручку — но дверь, лишенная замка, держалась крепко, словно взятая на ключ.
И тогда главный архитектор города побежал — не чувствуя ног, ринулся обратно мимо перегородок, наискось через шепчущий, бормочущий пустой зал к лишенному стекол окну.
Он успел еще услышать, как визжит на несмазанных петлях, отворяясь, заслонка печи.
Если бы в окрестных домах оставались жители и кто-нибудь из них выглянул полюбоваться вечерней грозой — он увидел бы незабываемое зрелище. Сквозь оконную раму во втором этаже особняка вымахнул, не удержавшись затем на ногах, мужчина в отличном светлом костюме, с лицом перепачканным и обезумевшим. А если бы наблюдатель еще и знал в подробностях историю «поисков контакта» — он, безусловно, отметил бы, что беглец воспользовался именно тем окном, в котором лет тридцать пять назад, спасаясь от ночного ужаса, собственным телом высадил стекла нынешний помощник прокурора республики Петр Приходько.
VI
«Директору…го областного краеведческого музея доктору сельскохозяйственных наук Гордейчуку Я. М. от лаборанта отдела зоологии и палеонтологии
Нестеренко Б. Г.
3 а я в л н и е
Прошу освободить меня от занимаемой должности по собственному желанию».
Все. Остается лишь поставить число и подпись. Два дня он мучился, прежде чем принять это решение; но теперь оно бесповоротно. Мама, конечно, расстроится: ей так нравилось, что Богдан «пошел в науку». Но ничего. Она поймет, что сын больше не может оставаться там, где его жестоко оскорбили…
— Нестеренко, на ковер!
Не сразу обернувшись на голос беспечной секретарши Леночки, он подумал, что так даже лучше. Старик и рта не успеет раскрыть,
