А то, что моих четверых верных друзей вздернули на виселице, это как?! Они мертвы, а ты живой! Почему?! Расскажи своему доброму приятелю Жаку Виселице, почему именно ты остался живым. Это же ты, со своими мерзкими шлюхами, давал нам наводки на богачей. Ты нас всех знал, и мы тебе верили. Верили! Или тебе было мало золота, что я тебе давал? – он на какое-то мгновение замолчал, потом продолжил: – Ах да, я вспомнил, что ты всегда был жадным, мой друг. Расскажи мне прямо сейчас, где ты спрятал свои деньги, и я обещаю, что поставлю в церкви свечку за упокой твоей души. Молиться не буду, а свечку обещаю. Говори, говори, мой дружок, не стесняйся.
– У меня есть золото. Я отдам его тебе, но я хочу жить! Что сделано, то сделано, Виселица. Мертвых не вернешь, а золото есть золото! Еще у меня есть наводка на двух богатых купцов. Здесь, в Бурже. Поэтому я сюда и приехал. Ты возьмешь у них золота столько, сколько сможешь унести! Я подкупил служанку и слугу! Они откроют дверь, когда я только скажу. Ты будешь купаться в золотых монетах!
Я нес эту ахинею, а сам анализировал ситуацию.
«Трое бандитов, это много для меня. Да и сам не в лучшей форме. Ударят еще раз по голове, точно поплыву. Впрочем, если убрать этого, с факелом, то можно добежать до двери…»
В этот момент в дверь постучали. Главарь поморщился и недовольно буркнул:
– Жердь, открой.
Бандит за моей спиной развернулся и пошел к двери. Я напряженно застыл, готовый действовать.
– Надо разобраться с одним придурком, – раздался из-за двери требовательный мужской голос. – Напился, избил мальчишку…
– Жердь, разберись! – скомандовал главарь.
Дверь у меня за спиною захлопнулась.
– Имена купцов! Говори!
– Виселица, обещай, что не убьешь меня! Что тебе моя жизнь?
– Торговаться со мной вздумал, грязный пес! Ты мне все отдашь! До последнего су! И поверь мне, что для тебя будет намного лучше отдать все сразу, чем попробовать свой член, вместе с яйцами, на вкус! Если я посчитаю, что ты меня в чем-то обманул, я прикажу Дубине отрезать твои причиндалы, а затем заставлю их сожрать. И знаешь, чем тогда закончится твоя гнилая жизнь? Дубина взрежет тебе брюхо и кинет в загон к собакам, которые будут тебя рвать и жрать живым, а я буду любоваться твоими муками и с удовольствием слушать твои крики.
Его лицо пошло красными пятнами, в глазах читалась жажда крови, при этом он непроизвольно оскалился, и теперь на меня смотрела жуткая гримаса живодера, в которой переплелись возбуждение, ярость и наслаждение. Он уже воочию, прямо сейчас, видел картину, как меня рвут собаки.
«Да это патологический убийца, маньяк», – не успел я так подумать, как Виселица отдал приказ:
– Дубина, поучи его!
Громила оторвался от стены и вразвалку пошел ко мне, поигрывая своей дубинкой. В минуты острой опасности, есть у меня такая особенность, я словно отсекаю чувства и лишние мысли, и тогда в дело вступают боевые рефлексы. Придав себе испуганный вид, я стал отступать, подняв руки на уровне груди, словно защищаясь. Стоило широкой спине бандита перекрыть обзор главарю, продолжавшему сидеть за столом, как моя рука метнулась под мышку, в разрез, а уже в следующее мгновение у меня в руке появился кинжал.
Туповатый бандит реагирует на неожиданное появление в моей руке оружия, как на фокус. Его глаза расширяются от удивления, он на какое-то мгновение замирает, и в этот самый миг острое лезвие вонзается ему в горло, под подбородок. Головорез не успевает отстраниться, но реагирует почти мгновенно – левой рукой зажимает рану на шее, а правой, по инерции, продолжает наносить удар дубинкой. Ухожу от удара и оказываюсь за спиной хрипящего головореза, в двух метрах от стола. Главарь уже вскочил на ноги, но я с силой бью подошвой сапога по краю стола. Тяжелая столешница врезается ему в живот, опрокидывая его и одновременно отбрасывая к стене. Пытаясь вскочить на ноги, Виселица решает обеими руками оттолкнуть стол, но снова опаздывает, а мой кинжал пробивает его правую ладонь, пригвоздив ее к тяжелым доскам. Бандит дико кричит, причем не столько от боли, сколько от неожиданности, и тут я с силой бью ему в лицо, ломая нос. Удар отбрасывает его назад, и теперь он уже орет от двойной боли. Выдергиваю кинжал из залитой кровью руки, отступаю на шаг, снова, с силой, бью ногой в край столешницы. Новый удар приходится в лицо главаря, вызвав новый истошный вопль. Разворачиваюсь к Дубине и вижу, что телохранитель главаря, схватившись за горло двумя руками, продолжает стоять на ногах. Снова бью его кинжалом в шею, но теперь уже сзади. Весь залитый кровью, хрипя и булькая, он, наконец, с грохотом рухнул на пол.
В этот самый момент послышались знакомые и неповторимые звуки, издаваемые человеком, которого выворачивает наизнанку. Мне не надо было смотреть в ту сторону, я и так знал, что это Ангелочек, но все же повернулся. В десяти метрах от меня, на пороге приоткрытой двери, стоял симпатичный паренек лет десяти, одетый в белую греческую или римскую тунику. Его светлые вьющиеся волосы падали на узкие плечи, а большие голубые глаза, в которых плескался ужас, неотрывно смотрели на то, как умирал Дубина. У него на подбородке и груди виднелись следы рвоты, а губы непрестанно шевелились, шепча молитву.
– Стой и молчи, если хочешь жить, – медленно и негромко сказал я ему. – Понял?
Я смотрел на него до тех пор, пока он мне не кивнул. Бросил быстрый взгляд на подергивающееся в агонии тело Дубины, потом быстро подошел к двери и закрыл задвижку, после чего пошел к раздавленному душевно и физически главарю. Было видно, как он напрягся. Судя по всему, он решил проделать тот же маневр, попытаться сбить меня с ног, с силой толкнув столешницу на меня, а затем, выхватив кинжал, напасть на меня. Вот только такой маневр имеет смысл, когда является неожиданностью для противника, а разгадать его намерение не представляло труда. Не доходя до прижатого к стене главаря, я ухмыльнулся:
– Даже не думай, Виселица. Лучше придумай какой-нибудь другой трюк.
Стоило бандиту понять, что его уловка не пройдет, он все же решил попробовать и с силой толкнул дощатый щит в мою сторону, но не успел тот с грохотом рухнуть на пол, как он попытался, выхватив кинжал, вскочить на ноги. Вот только у меня было больше свободы маневра, к тому же я не истекал
