Читаем без скачивания Герои умирают - Мэтью Стовер

– И это произойдет с Пэллес Рил, если вы не найдете ее? Самый мрачный тон, какой только способен изобразить Хэри:

– Это уже могло произойти.

Желудок свело судорогой, и Хэри невольно открыл глаза, сразу же увидев собственное лицо, смотревшее на него с ветрового стекла.

Накренившись, такси перешло с одной полосы служебного транспорта на другую и покачнулось, так что на какой-то миг сквозь изображение на экране стали видны грозовые облака над Тихим океаном.

– Я знаю, когда вы надеваете шлемы, вы становитесь мною. Вы чувствуете все, что чувствую я. Вы знаете, что я люблю Пэллес. И клянусь, если с ней что-нибудь случилось, ничто на свете не спасет виновных в этом. Я заставлю Берна и Ма'элКота проклясть тот самый день, когда они появились на свет. Ни один виновный не скроется от меня. Клянусь!

Эти слова были написаны сценаристами рекламного отдела Студии, но это не имело большого значения. Принося клятву, Хэри был абсолютно искренен.

– Ого, ни фига! – хихикнул водитель. – Не хотел бы я рассердить вас.

Швейцар почтительно открыл перед Майклсоном дверь и придержал ее. Войдя в крошечную комнатку, Хэра пожал швейцару руку. Этот жест снисхождения к более низкой касте был необычен, однако хорошо известен обоим. После рукопожатия маленький пакетик чистого кокаина перешел из ладони Хэри в руку швейцара. Любой денежный перевод со счета на счет автоматически фиксировался, но кокаин и прочие стимуляторы свободно продавались представителям каст от профессионалов и выше. Наркотики стали обычным товаром на черном рынке и вполне приемлемым в качестве ненавязчивой взятки. Всякий раз, приезжая в Общественный лагерь Бачанан, Хэри привозил с собой солидное количество наркотика. Последовательная цепь взяток – от директора до рабочего, наблюдавшего за хирургически лишенными слуха трудягами киборгами, посещавшими интернированных – была для Хэри единственным способом поговорить с отцом.

Швейцар молча указал на сенсорную пластину на стене – перед отъездом Хэри должен был коснуться ее – и поднял раскрытые ладони.

Десять минут.

Хэри кивнул, и швейцар закрыл дверь. Щелкнул замок.

Дункан Майклсон скорчился между пропотевшими синтетическими простынями. Его глаза вращались как шарики. На лысом черепе вздулись вены, слабые руки судорожно цеплялись за смягченные ремни, а тихое мычание, доносившееся из слюнявого рта, могло послышаться разве что в кошмаре.

Черт, они же обещали, что Дункан будет в норме!

Хэри сердито тряхнул головой и уже решил коснуться сенсорной пластины, чтобы вызвать швейцара, однако вместо этого передернул плечами и подошел к маленькому окну.

Только приличные деньги, что Хэри платил за содержание отца в Баче, добавляя двадцать процентов сверх обычного ежемесячного взноса, спасали его от киборгизации, которая убила бы Дункана в считанные месяцы еще десять лет назад, когда он был заметно крепче, чем сейчас.

За исчерканным дождевыми струями окном неясно виднелся серый мир. Всего в нескольких метрах молния расколола деревце на пылающие осколки. Хэри непроизвольно отреагировал на треск дерева и последовавший за ним раскатистый удар грома: бросился на пол со сдавленным криком, перекатился и сел на корточки возле небольшого стола. Встряхнул головой и стал ждать, пока пульс придет в норму.

Дункан Майклсон открыл глаза.

– Хэри?

Тонкий жалобный голос был едва слышен.

– Это ты, Киллер?

Хэри взялся за металлическую спинку кровати и встал.

– Ого, растешь, Киллер. Как школа? – Папа, я… – Хэри прижал ладонь ко лбу. – Хорошо, папа. Просто здорово.

– Голова болит? Говорил я тебе, держись подальше от этой мастеровой ребятни. Черт, да я же профессионал, а ты с кем водишься? Скажи маме, пусть она тебя полечит.

Хэри чуть шевельнул рукой; пальцы прошлись по старому шраму у самой линии волос. Когда ему было десять, он подрался с компанией детей из рабочей среды, которые были старше его. Шестеро мальчишек наскакивали на него, распевая присобаченную к этому случаю песенку, названную ими «Сынок сумасшедшего».

Хэри мимолетно улыбнулся, вспомнив, что было дальше. Один из них упал со стоном, держась за расшибленный пах, другой орал, зажимая кровавые ошметки того, что было носом до знакомства с зубами Хэри. На какую-то долю секунды актеру стало жаль, что ему не десять лет. Уж он бы добрался еще до пары-тройки драчунов, прежде чем их вожак, Нельсон, врезал ему кирпичом.

Однако Хэри не питал склонности к ностальгическим воспоминаниям, и видение исчезло. В тот раз мама не смогла зашить ему рану от кирпича, поскольку уже три года как умерла. А Дункан к тому времени уже два года как свихнулся.

– Хорошо, папа.

– Вот и славно… – Рука Дункана бессильно поскребла державшие его ремни. – Не можешь чуток их отпустить, а то чешется.

Хэри ослабил ремни, и Дункан поскреб оставленные ими следы.

– Вот, теперь хорошо. Ты хороший мальчик, Хэри… хороший сын. Жаль, что я… ну, я мог бы… я… – Дункан закатил глаза, и слова превратились в утробное, бессвязное мычание.

– Папа?

Хэри потянулся к отцу. Его рука сомкнулась на плече Дункана. Он чувствовал каждую связку, каждую кость и сустав этого плеча. Выучка Кейна тотчас подсказала простейший возможный захват, который выбьет плечо, разъединит кость и связку.

Хэри отдернул руку, словно схватился за раскаленное железо. Одну долгую секунду он смотрел на ладонь, словно ожидая увидеть там ожог. Затем отпрянул от кровати и снова повернулся к окну, упершись лбом в прохладное гладкое стекло.

Почти вся Земля знала прилизанную историю жизни Хэри Майклсона, классическую сказочку крепкого паренька из рабочих гетто Сан-Франциско, и очень немногим было известно, что на самом деле Хэри не происходил из касты рабочих. Его отец, Дункан Майклсон, профессор социальной антропологии в Беркли, являлся фактически главным автором стандартных текстов на Западном наречии и специалистом по культуре Поднебесья, Мать актера, Девия Капур, познакомилась с Дунканом на его семинаре, посвященном принципам лингвистических сдвигов; она посещала семинар, учась в магистратуре. Союз двух семей исконных профессионалов оказался весьма благотворным, и первые воспоминания мальчика не были ничем омрачены.

Теперь Хэри понимал, что послужило причиной деградации отца. Став звездой, он смог оплатить медицинские тесты, точно установившие подоплеку болезни Дункана. Аутоиммунная болезнь постепенно разъедала синаптические клетки мозга и уничтожала центральную нервную систему. Как выразился один специалист, «последние двадцать лет мозг вашего отца постепенно превращался в пудинг».

Однако много лет назад, когда все еще только начиналось, Хэри понятия не имел, что его отец болен. Погруженный в прекрасный мир учебы, шестилетний ребенок из профессионалов не замечал странной задумчивости и возрастающей угрюмости отца.

Хэри помнил, как отец впервые побил его – удар тыльной стороной руки швырнул мальчика на ковер в отцовском кабинете, потом руки отца сжали его плечи и трясли до тех пор, пока из глаз не посыпались искры.

Он помнил крики и ссоры родителей – в них проскальзывали имена людей, которых он не знал, имена, которые Дункан называл на семинарах и лекциях, имена, при упоминании которых Девия Капур начинала дрожать и стучать зубами. Через много лет Хэри купил на черном рынке запрещенные книги, рассказавшие ему об этих людях: Джефферсоне и Линкольне, Вольтере и Джоне Локке. Тогда же он знал о них только то, что отца эти имена могли довести до беды.

Хэри помнил людей в серебряных масках, арестовавших Дункана, – они были из Социальной полиции. Мальчик уже спал, но проснулся от рычания Дункана и видел все происходившее через щель в двери.

Отец был либо слишком горд, либо слишком не от мира сего, чтобы лгать. Через неделю после его ареста полицейские пришли еще раз, чтобы отправить Хэри с матерью в двухкомнатную квартирку в рабочем гетто.

Долгие годы Хэри старался убедить себя в том, что его мать не развелась с отцом из-за сильной любви к нему и не желала покидать даже тогда, когда его прогрессирующее сумасшествие швырнуло их в жалкие трущобы. В других семьях развод мог бы спасти невиновную супругу, оставив ей ее касту. И только через много лет после смерти матери Хэри понял, что развод не спас бы ее, ибо она не донесла на отца, и она автоматически становилась его сообщницей.

Отец вернулся к семье только месяц спустя. Их имущество было конфисковано – люди, принадлежавшие к касте рабочих, не могли владеть доходами от работы профессионала. Ни у Дункана, ни у Девии не было навыков, необходимых рабочему, поэтому они перебивались случайной примитивной работой. А Дункану между тем становилось все хуже, он вел себя все более необъяснимо и все более ожесточенно провозглашал «права человека».

Хэри не было известно, что сокрушило его мать. Он знал, что однажды Дункан сильно поколотил ее, а врач рабочей клиники не имел никаких лекарств, кроме димедрола, и потому не смог вылечить ее. Самым ярким воспоминанием Хэри о матери было то, как она лежит в их крошечной квартирке, вся в поту, и дрожащими руками бессильно хватает его за руки. «Позаботься об отце, – просила она. – Больше у тебя никого нет. Он болен, Хэри, и не может позаботиться о себе сам».