Читаем без скачивания Большая svoboda Ивана Д. - Дмитрий Добродеев

– Да, Маяковский был, Хлебников был, – признается он себе, выходя из Толстовской библиотеки на Тиршштрассе и закуривая сигариллу. – Но после них авангард навсегда покинул Россию.

Странная вещь литература! До сорока лет он много читал. Но теперь он не читает ничего. У него нет доверия к литературе, нет доверия к писателю как таковому. Кто такой писатель? Что он может? Разве он отвечает за свои слова?

Литература на Западе – это совсем другое. Это машина, где автора как бы и нет. Книжные магазины, тысячи названий. Беллетристика, эзотерика, туризм. Зачем это, к чему? Это ощущение всюду – в мюнхенском “Хугендубеле”, в нью-йоркском “Барнс энд Нобл”. Бессчетные названия, и книги, книги…

Что в этом море книг значит один несчастный литератор? Зачем так много слов?

Больших писателей нынче немного. Всегда было немного. Не больше, чем физиков или астрономов. Так почему же на полках громоздятся тысячи имен? Они все что – графоманы? Зачем писать?

Безыдейность и бездуховность – хорошие слова эпохи коммунизма. Как подходят они сейчас ко всем этим писателям. Что это за писатели? Постмодернистские волнообразные потуги. Какой в них на хрен драйв? Где правда жизни? Долой литературу!

Лучше смотреть своими глазами на мир, лучше не читать и не писать. Текст пародирует, искажает, портит мир. Лучше не читать вообще. Это касается и старых текстов. Теперь они тоже стали восприниматься как ложь. Изменились мы, изменилось восприятие.

Он стоит на углу Шванталерштрассе и Шиллерштрассе, ковыряет зубочисткой в зубах и бормочет: “Что живопись, что литература – какое отношение это имеет к нашей реальной жизни?” Но никому этот вопрос неинтересен. Усталые служащие и небритые турки идут в едальни жрать кебаб. На всю улицу звучит мурлыкающая песня с восточными придыханиями.

С горя он идет в “Альди”, набирает целую тележку: две картонки красного вина по три марки, две упаковки хлеба белого воздушного пустого, три упаковки колбасы вестфальской вареной с особо устойчивым соевым наполнителем, мюнстерские огурчики, выморенные в маринаде, и даже бутылку водки “Граф Орлофф” – голландский спирт, разведенный в Киле. Нагрузившись, идет на выход. Впереди стоят два турка, сзади – три югослава. За кассой сидит “она” – тихая хорватская девочка – и считывает левой рукой электронные ценнички с товара. На него даже не смотрит.

Дома, подавив первый звериный аппетит (заедал водку огурчиками и вареной колбасой), включает телевизор. Идет ток-шоу. Мужики обсуждают: можно ли спать с подругой матери?

Он засыпает: Мюнхен. Тихая пристань. Кандинский. Величие мысли. Ниспровержение абсолютных форм. Новое начало. Сколько их было, этих начал? И мы, ползучие твари. На пересечении земных трасс. Неужто все это нам приснилось?

Он вспоминает другие литературные времена. Метро “Аэропорт” в Москве, бесконечные променады в писательских дворах… Он даже вспоминает, как навестил Шкловского.

Шкловский: маленький, плотный, глаза-буравчики. Как тогда полагалось, пригласил в кухню, налил чаю. Задал два-три наводящих вопроса, потом сказал серьезно: “Вы хотите стать писателем?” Иван смущенно дернулся, а Шкловский тут же объяснил, в чем призвание литературы. В его резких ритмических фразах звучал отголосок авангарда – о котором в те брежневские годы уже забыли.

Шкловский объяснил, что русский народ – прекрасный подмалевок, материал для строительства империй. Сказал о необходимой сублимации сексуальной энергии – ради творчества. И о генетической составляющей таланта. “И Горький, и Есенин – дворянские дети. Их отцы – гвардейские офицеры. А матери – русские крестьянки – они и есть тот самый несущий субстрат”.

Провожая до двери, пожал обеими руками и заглянул в душу своими пронзительными глазами.

Прощай, русский авангардизм! Твоя эпоха давно прошла.

С 20-х годов идет сплошная задержка дискурса. Не найден язык. Россия не может найти язык, чтобы выразить себя. Это все неадекватно. Нужна новая речь. Новый ритм.

Август 1991-го

Незаметно подкрался август 1991-го. Иван всегда чувствовал, что Перестройка добром не кончится. Что распад Союза имеет свою железную логику. Но этот оглушительный и бредовый спектакль превосходит его ожидания. Он ходит по Английскому парку с транзистором и слушает “Свободу”. Станция вещает нон-стоп. Новости самые мрачные.

По телевизору вспыхивают сообщения: арест Горбачева в Крыму, диктатура ГКЧП, чрезвычайное положение в Москве, люди стягиваются к Белому дому. Самое интересное, что ГКЧП возглавил старый знакомец Ивана – Янаев. Иван шепчет: “Геннадий Иванович, куда тебя втравили?”

Иван видит на экране телевизора: пресс-конференция ГКЧП, среди них Янаев. У него трясутся руки. Странные советские бюрократы. Разве могут они спасти разваливающуюся державу?

В этот вечер 10 августа он едет к Алене Миллер на чай – она уже простила его за неудобство с Богородниковым. На улице темнеет, он входит в большую барскую усадьбу с колоннами. Еще профессор Миллер в послевоенном Мюнхене здесь проводил свои семинары.

У Алены Миллер накрыт стол, Иван пьет чай вместе с неким Николаем – чернявым молодым человеком, который стал известен в мюнхенской эмиграции тем, что в феврале 84-го хоронил в баварском монастыре Зееон Анастасию (Анну Андерсон). Николай уверен, что является связующим звеном с истинной династией Романовых. Презирает всех не-дворян.

Пьют чай, разглядывают старые фотографии. Николай слишком самоуверен, разговор с ним не клеится.

Входит сын Алены, Петя Миллер. Молодой голубоглазый мужчина, которого она определила работать к Крониду Любарскому в журнал “Страна и мир”. Петя выполнял задания Любарского, очень рисковал, возил в Россию листовки и деньги для диссидентов. Пару раз его чуть не задержали, но парня выручили хладнокровие и природная смекалка.

Петя в стрессе, трясет головой: “Любарский совсем достал меня… это просто исчадье ада!” То, что Иван слышит, не удивляет его: он хорошо знает советских людей и их характер. Особенно диссидентский.

Пару лет спустя Любарский вернулся в Россию, стал членом Общественной палаты. Потом поехал отдыхать на остров Бали и там утонул, купаясь в Тихом океане. “Странная однако смерть”, – подумал Иван, услышав эту новость. Такая же неестественная, как позже станет захоронение Бродского в Венеции. Бывших советских людей тянет на экзотику. Чем хуже безымянная могила в поле?

Алена Миллер говорит Ивану: “Сейчас к нам придет Игорь Огурцов. Это очень интересный человек, один из православных диссидентов. Вместе с Осиповым он организовал первый христианский антикоммунистический союз. Отсидел двадцать лет”.

Миллер хорошо отзывается о нем: “Огурцов – приличный человек, он беден, но всегда аккуратно одет. Он очень заботливый сын. Его старые родители – тут же, в Мюнхене, они все сидят на социале”.

Входит Огурцов. Маленького роста, бородка клинышком, напряженные глаза с прищуром. Немного похож на Ленина. Одет тщательно, немного театрально: галстук, светлый плащ с погончиками, шляпа. До Ивана доходит, что это стиль Хэмфри Богарта.

Миллер передает ему какой-то пакет, Огурцов благодарит и идет к выходу. Иван берется проводить его до трамвая. Ему надо с кем-то поговорить. О ситуации в России.

Они садятся в трамвай, едут до главного вокзала. И там начинают ходить кругами по вечернему Мюнхену. Огурцов очень возбужден. Ситуация в Москве тревожная, ГКЧП медлит. Когда же армия заявит о себе и восстановит Союз? У Огурцова связи в Генштабе, в дивизиях. Он с ними говорил по телефону: новости не очень хорошие.

– Наступает 21 августа, действовать надо быстро и решительно: весь план ГКЧП сейчас на грани срыва, империя в опасности! – почти стонет Огурцов. Этот разговор длится долго, часа три. Темнеет, они продолжают ходить вокруг вокзала.

Огурцов проклинает Запад. За то, что поддерживает одних лишь либералов. И теперь за все получит сполна.

И снова – об армии, о церкви, о восстановлении Союза. Ивану начинает казаться, что в аргументах Огурцова есть резон. Да, в его словах есть сила убеждения.

Но это всего лишь слова. В реальной жизни ничего не происходит. ГКЧП завершается пшиком. Растерянный Горби прилетает из Фороса – в другую Москву.

Весь мир обходит кадр: Ельцин на танке. Знакомый немец-аналитик говорит Ивану: “Интересно, кому пришла в голову гениальная идея поставить Ельцина на танк? Ведь кто-то должен разрабатывать концепт”.

Иван ухмыляется. В России с концептами слабо. Это страна хорошо организованного Хаоса. Но постановочные откровения бывают.

Иван думает: “Почему никто не заступился за Советский Союз?” Он сам не любил Советский Союз. Но большинство совков его любило. Это была их Родина. Почему они так легко предали свою Родину? Неужто из этих трехсот миллионов человек, из этих тридцати миллионов членов партии, из этих сотен тысяч чекистов и офицеров не нашлось сотни людей, готовых взяться за оружие?