Ты не сказал, что мы едем купаться, — укоризненно проговорила она.
— Извини, я, видимо начал забывать, что ты иностранка. Исландцы одиннадцать с лишним веков купаются в термальной воде без всяких купальников, и ничего.
— Ты хочешь, чтобы я купалась… голой? — смущённо спросила Валька, искоса поглядев на Сигги.
— Ну, вообще-то, нас двое…, — улыбнулся он. — Хм … надеюсь, на тебе не слишком прозрачное бельё… Сойдёт вместо купальника?
— Сойдёт.
Валька однажды купалась в чём мать родила вместе с Аннеке. То было ночью, и сохранялась полная уверенность, что, кроме них, ни одной живой души на морском берегу не наблюдается. Валька помнила потрясающее ощущение обнажённого тела в открытой воде, но Сигги — всё же мужчина, а не закадычная подруга…
Сейчас на Вальке были плотные хлопковые трусики и спортивный бюстик из того же материала, и она, решив, что будет выглядеть вполне благопристойно, начала раздеваться. Сигги уже снял с себя всё, кроме облегающих трусов-шортиков в сине-белую полоску, и с нетерпением ждал, когда Валька, наконец, разоблачится, чтобы вместе зайти в воду.
Валька стянула свои штаны с начёсом, выпрямилась и замерла, словно восковая фигура в музее мадам Тюссо. Мужчина, стоящий перед ней, был прекрасен до безобразия. Иначе сказать было просто невозможно. Валька смотрела на него, одновременно и смущаясь, и восхищаясь, и не могла сделать ни шага, пока он не протянул руку и не спросил:
— Всё в порядке?
— Да, — пискнула Валька и сжала своей ладонью пальцы протянутой руки.
Из воды вылезли примерно через час. И захваченная Сигги еда — вяленая баранина, пупырчатые огурцы из теплицы, которую, скорее, хотелось назвать оранжереей, и утренней выпечки ржано-ячменный хлеб — оказалась весьма кстати, оба проголодались от водных процедур.
После импровизированного ужина они ещё немного побарахтались в теплой воде и вскоре тронулись в сторону дома. На обратном пути Вальку охватило какое-то щемящее осознание «это счастье, не иначе» и она снова запела.
Милый мой, любимый,
Знать, меня не любишь…
Так ли, полог звёздный?
Так ли? Мне ответишь?
Горестно, темно мне,
Солнышко не светит…
Ветер не развеет,
Дождичек печалит.
Милый мой, любимый
Может, меня любишь…
Ясен полог звёздный,
Вдруг придёшь обнимешь…
Сладко да тревожно,
Солнышко сквозь тучку.
А собью вот масла,
Замешу-ка мучку.
Милый мой, любимый
Говорит, что любит.
Разговор не тайный,
Сказано при людях…
Вечером я сладко
В сенях засыпаю.
Осенью ведь свадьба,
Нынче точно знаю.
На сей раз в песне сету говорилось о любви девушки к парню, как будто бы безответной, а на самом деле очень даже взаимной. «Хорошо, что Сигги ни фига не понял», — промелькнула в Валькиной голове мысль, когда смолк последний куплет, в котором говорилось о скорой свадьбе по осени.
А он вдруг как-то изменился,
Иначе глянул на неё.
И мир на миг преобразился.
На миг, но изменилось всё.
Она уже не просто фифа,
Туристка ради «поиграть».
Она — частичка его мира,
Он начал это понимать.
Миг миновал, ей стало страшно,
Ей стало вдруг не по себе.
Она осталась безучастна
В тот раз к протянутой руке.
Не для того она была здесь,
Не для него… А для чего?
Бессмысленно… откуда тяжесть?
С чего ей вдруг не всё равно?
Есть красота, вот в ней и смыслы,
Овечки милые ещё,
А остальные «в печку» мысли.
Несложно это… Это всё.
Вечерний воздух, свежий, летний.
И ей легко и хорошо.
Что музыка летящий ветер,
И слушать хочется ещё.
Красиво всё, и всё прекрасно.
Но замечает Валя вдруг:
Кровать большая столь – напрасно,
Ведь я одна жить буду тут.
А ей в ответ, что, мол, нормально
Размером будет для двоих.
И, стул роняя машинально,
Она теряется на миг.
И со словами «я устала»,
Она, поспешно так, ушла.
А засыпая, осознала,
Что может шутка то была.
И оттого немного грустно,
Но с тем и легче оттого,
А в сердце у неё не пусто,
В нем, хоть и сумрачно, светло.
Вернувшись на ферму, Валька почувствовала, как на неё навалилась усталость — всё же день был насыщен событиями. Они вдвоём зашли в столовую, выпили кофе (Валька по привычке плеснула в свою порцию немного молока), однако это не спасло её от невольного зевка, этично прикрытого ладонью.
— Замучилась? Спать хочешь? Я тебя провожу, — просто сказал Сигги, без всякого вроде бы подтекста.
И когда Валя открыла дверь и вошла в свою комнату, Сигги, оставшись за порогом, спросил:
— Тебе больше ничего не нужно?
— Нет, всё замечательно. Тут у тебя очень комфортно и уютно. Только вот кровать слишком большая для меня одной, — Валька сказала это, хихикнув, без всякой задней мысли.
— Зато для двоих как раз удобна.
Увидев явное ожидание в глазах Сигги, Валька поняла, насколько двусмысленно в данной ситуации прозвучала её невинная, в общем-то, фраза. Пытаясь побороть неловкость, она шагнула к шкафу и задела стул, который с грохотом свалился на пол. Её порывистое движение оказалось спасительным. Пока Валька поднимала стул и возвращала на место висевший на его спинке свитер, Сигги понял, что его намёк останется без ответа.
— Доброй ночи, Валька, — внешне абсолютно невозмутимо сказал он, закрыл дверь Валькиной комнаты с наружной стороны, и его шаги смолки в коридоре.
А Валька до того самого мгновенья, когда всё её существо, наконец-то, погрузилось в долгожданный сон, пыталась решить для себя, правильно ли она поступила.
[1] Прионы — класс инфекционных агентов, составленных только из измененных белковых молекул хозяина. Прионы не содержат нуклеиновых кислот и, таким образом, отличаются от всех известных микроорганизмов, таких как бактерии, грибки, вирусы и вирусоподобные частицы.
День четвёртый
По Дороге в Вальхаллу машина сквозит…
Тут название улицы громко звучит,
А дорога обычна для этих вот мест,
Где чудесные травы и ветер окрест,
Где и камни, и горы подобно морям
Расстилаются вширь… разлетаются прям,
И сияет сам воздух, живой изнутри…
Он, напитанный духом холодной страны.
Он, напитанный духом горячей земли…
Небо словно бы вечно в движении здесь,
И пронзительны ветры, вода, тишина,
И горящая суть, что таится в земле,
Наполняет предвестием зла и добра
До болезненной сути души и сердец,
Раскрывая сознанье людей, духов, мест…
И, казалось бы, здесь и находится грань…
Или вот не казалось. Как хладная сталь
Скрыта ножнами, вид той
