чушь, — сказал Маркус, удаляясь в сторону двери в конце прохода. Он вошел в нее, отсутствовал минут пять, затем послышались его возвращающиеся шаги. Маркус стоял в дверном проеме, совершенно растерянный, с выпученными от страха глазами.
Отговорить Итана и Эйву от их навязчивой идеи было невозможно. Они всё считали и складывали.
— На этой стене у меня более трех тысяч этих зарубок, — сказал Итан.
Эва сообщила, что насчитала на своей переборке три тысячи двести.
— Плюс еще две тысячи на полу.
Затем они вместе занялись потолком. Наконец Эйва отступила назад, качая головой.
— Перевалило далеко за девять тысяч. Это... дай подумать... это будет примерно сто тридцать лет.
Маркус хохотнул.
— Думаете, кто-то будет столько времени считать года? Вы реально спятили, да?
Эйва проигнорировала его. Переборки, потолок, пол... вот что завладело ее вниманием. Причем завладело настолько, что от осознания важности всего этого ее начала бить дрожь.
— Смотри, — сказал Итан, направляя фонарик на зарубки, которые были на потолке возле капитанской каюты. — Видишь? Эти более свежие. Последняя, думаю, сделана в прошлом месяце.
— Как ты это узнал? — спросил Маркус.
— Легко. Посмотри как следует. Более старые зарубки почти того же цвета, что и окружающее их дерево, но, когда доходишь досюда, видно, что последние нанесены недавно — они заметно светлее. Не успели еще потемнеть.
Маркус, светя фонариком, принялся изучать это изменение. Да, зарубки на обеих переборках были темными и старыми. Те, что на полу, — относительно недавними, но им было как минимум лет семь. Однако те, что на потолке, резко выделялись на фоне окружающего их дерева, особенно последние.
— Похоже, они могли быть нанесены на прошлой неделе, — сказала Эйва.
Маркус оставался напряженным.
— Довольно. Нет, правда, довольно. Неужели у нас мало проблем без ваших идиотских историй о призраках?
«Все эти годы, эти бесконечно долгие одинокие годы», — подумал Итан.
— Должно быть, она ждала очень долго, — сказала Эйва.
Из-за отбрасываемых светом фонарика теней лицо Маркуса напоминало страшную маску. На лбу выступил пот.
— Она? Она? Что значит «она»?
— Разве я так сказала? — задумчиво произнесла Эйва. — Наверное... наверное, да. Просто у меня было такое чувство.
На мгновение, когда его здравомыслие, казалось, повисло на волоске, Итан сам испытал это ощущение. Почувствовал чужие воспоминания. Они поспешили заполнить внезапно образовавшуюся пустоту у него в голове — чудовищные, искаженные образы разума, насухо высосанного одиночеством и безумием.
— Теперь мы здесь, — произнесла Эйва, — и она уже не будет одинокой.
Маркус что-то ответил, но Итан его не слушал. В голове продолжали звучать отголоски другого сознания. Он чувствовал, как чужие мысли заползают в его череп. Не совсем мысли, а, скорее, воспоминания о чистом первобытном инстинкте, омерзительном и бесчеловечном. Этот чужой разум был заполнен черным илом, тленом и пыльной паутиной.
Затем связь нарушилась, и Итан едва удержался на ногах.
19
ДАЖЕ КОГДА ВСЕ поднялись обратно на палубу, Маркус по-прежнему не был готов покинуть корабль. Он стоял и светил фонариком вокруг, будто что-то искал.
Время от времени в море раздавались всплески. Осторожно прислонившись к правому фальшборту, Итан стал всматриваться в туман, кажущийся бескрайним и бездонным — бесконечно кружащаяся, кипящая, клубящаяся масса желтовато-белого пара с далеким, призрачным свечением, погребенным где-то в ее утробе. Иногда он был испещрен тенями, а иногда ярко светился.
— Давайте просто уйдем, — сказала Эйва.
— Я целиком за, — отозвался Итан.
Маркус покачал головой:
— Мы должны обыскать эту посудину. Возможно, найдем на ней что-нибудь полезное.
Итан вздохнул.
— Ну и кто сейчас несет чушь? Этот корабль прогнил и представляет опасность. Давайте просто свалим с него. Здесь наверняка есть и другие суда.
— Здесь, на корабельном кладбище, имеешь в виду? — произнес Маркус, с трудом подавив смешок.
Итан промолчал. Он просто слушал, как корабль скрипит и стонет, пощелкивает и трещит время от времени. Некая скрытая сила исходила от палубы, рангоутов, топов мачт, ростров и салинга. Штаги, такелаж и гордень являлись чем-то вроде нервной системы, распространяющей ее от носа до кормы.
Маркус подвел их к люку, ведущему на нижнюю палубу. Потребовались некоторые усилия, чтобы сдвинуть крышку в сторону. Она покоробилась от влаги, потрескалась и перекосилась.
Маркус направил луч фонарика на идущий вниз трап и начал спускаться. Однако у Итана появилось нехорошее чувство, что ему не нужно следовать за ним. Царящая внизу тьма была не хуже, чем в других уголках судна, и все же она нравилась Итану гораздо меньше. Наполняла его живот неприятным трепетом. Из недр корабля будто сочилась страшная злоба.
— Ну же, черт тебя дери, — сказал Маркус. Даже сейчас он не мог перестать понукать людей. — Давай сделаем это, а потом уйдем.
Итан спускался по лестнице, пораженный всепоглощающим смрадом подземной тьмы, что поднимался с нижней палубы. Ему пришлось подавить тошноту, подступившую к горлу. Он почти чувствовал ползучую червоточину, проникшую в каждый брус, каждую доску, каждое крепление.
«Так пахнет гриб-дождевик, — подумал он, — когда наступаешь на него, оказавшись в поле в конце лета. Запах грибных спор».
Эйва спускалась следом, хотя Итан просил ее остаться.
Отойдя от лестницы, он вскрикнул от отвращения, когда его рука едва не провалилась в размякший от тлена фальшборт, а нога наступила на упругий плод овальной формы, пульсировавший, как человеческое сердце.
В свете своего фонарика он увидел, что их там несколько. Казалось, будто они кивали ему, как отчлененные головы. Произрастающие из них белые волокна уходили в стены. Итан решил, что это какая-то нездоровая древесная гниль, которая постепенно пожирает корабль, превращая его в пенистую дрожжевую массу.
Хотя возможно, это чисто субъективное представление.
Нижняя палуба была завалена бочками, в которых, как сказал Маркус, когда-то держали китовый жир. Все они вздулись, полопались и сочились ползучим серым грибком. Казалось, будто они взорвались. Со стропил над головой свешивались огромные комья грибка, а его гирлянды пожирали фальшборт.
Гнилостный запах был почти невыносимым. Запечатанная во влажном, прогорклом тепле нижняя палуба превратилась в огромную чашку Петри, переполненную чудовищной порослью.
— Ну, и что ты надеешься здесь найти? — спросил Итан Маркуса. — Вся эта проклятая посудина разваливается.
— Не знаю, — ответил Маркус.
Он нашел висящую на крюке старую лампу. Поставил на стол. Снял с нее стеклянный колпак и зажег с помощью одноразовой зажигалки, которую нашел на плоту среди
