Это странное поклонение недостижимому отразили провансальские трубадуры. Их темой была любовь, никогда не находящая удовлетворения в физической близости.
Итальянец Сорделло, живший в Провансе и писавший по-провансальски, провозглашал:
Сим, дама, предаю тебеСудьбу и жизнь, как верный рыцарь.Скорей умру я в нищете.Чем дам тебе к моим мольбам склониться.
Другой трубадур, Госельм Фэде, делает своей даме следующее фантастическое признание:
Мольба о поцелуе иль объятьеВ моих устах была бы богохульством.
Впрочем, порой они оказывались в опасной близости к более логичному завершению, как свидетельствует история о кавалере Руделе, обуреваемом страстью к принцессе, которой он никогда не видел. Он долго странствовал, чтобы усладить взор ее красотой, наконец добрался и упал в ее объятия. Но, к счастью для законов поэзии трубадуров – если не самого Руделя, – его к тому времени одолела смертельная болезнь, и ему удалось не особенно себя запятнать. Он пошатнулся и рухнул на руки принцессы за секунду до смерти.
До нас дошла единственная поистине возмутительная поэма, связанная с трубадуром Вильямом Кабестаном, который в душе явно пылал похотливой страстью, воспевая в серенаде красоту своей дамы из Руссильона.
Хотя на словах утверждалось, будто трубадур и дама соблюдали правила любовной игры, вернувшийся после долгой отлучки муж усомнился. Он убил Вильяма, вырезал у него сердце, подал жене на ужин, встал рядом и заставил съесть, после чего она бросилась со стены замка.
Поэма, конечно, в высшей степени символична. В ней, может быть неумышленно, отражен непомерный страх перед благосклонностью женщины в век бесцельной куртуазной любви. Возникновение физической страсти, даже намека на это, означало гибель мужчины, поддавшегося губительному коварству Евы.
Альтернативные извращенные радости невостребованной страсти лежат в сфере учебников психоанализа. Но в истории не много примеров, чтобы целое общество предавалось подобным вещам так, как это происходило в течение ста с лишним лет после 1100 г. на юге Франции.
Конечно, любовный культ охватывал только богатых. Крестьяне были заняты жизнью, совокуплением, производством детей. Впрочем, даже они испытывали на себе косвенное влияние. Жонглеры, оруженосцы и трубадуры нередко цитировали господскую поэзию перед простолюдинами на деревенских площадях, на сборищах крепостных и прислуги под стенами замков.
Это целенаправленно поощрялось – не ради приобщения крестьян к новому культу, а из соображений морали.
Феодальная служба верховному властелину сопровождалась добровольным служением госпоже. Трубадур приносил своей даме точно такую вассальную клятву, как и крепостной господину.
Простые люди не присягали в законопослушной верности. Время было неспокойное, бушевала чума, совершались политические перевороты. Крестоносцы держали всех в состоянии военной лихорадки, а социальные проблемы, связанные с постоянным отсутствием или исчезновением навеки большого числа мужчин, затрагивали все слои общества.
Жена крестоносца, собравшегося отвоевать Гроб Господень, вела несчастную жизнь, закованная в «пояс целомудрия». Никто не задумывался о ее одиночестве и тоске.
Отношение мужчин к женщинам в тот период отражено в произведении писателя того времени Вальтера Мапа18:
«Пакувий в слезах сказал своему племяннику Арриусу: «Друг мой, в саду у меня стоит бесплодное дерево, на котором повесилась моя первая жена, потом вторая, и вот только что третья», – «Меня изумляет, – отвечал Арриус, – что ты видишь повод для слез в столь необычайном везенье. Друг, дай мне ветку от этого дерева, я ее посажу».
Легко представить мужчин, хихикавших над этим рассказом!
Сексуальная распущенность в средневековые времена никогда не исчезала, и обычаи куртуазной любви открывали возможность преодолеть это зло.
То и дело вспыхивали более похотливые чувства, порожденные порой идеями, принесенными из Святой Земли и из экзотических стран, расположенных по дороге туда.
Одним из результатов крестовых походов стала популярность публичных бань. Знакомство крестоносцев с приятным и полезным гигиеническим средством – теплой ванной – привело к сооружению общественных бань по всей Европе. К XII в. на каждой большой улице Парижа стояла своя баня, вскоре превращавшаяся в бордель. В каждом крупном европейском городе их было несколько и по одной в самых больших деревнях.
Популярный обычай позволял сбросить обременительные сковывающие одежды. В германских городах банщик расхаживал по улицам и трубил в рожок, объявляя, что вода согрелась. Целые семьи почти обнаженными выходили из дому, направляясь к баням.
Когда для борьбы с бесстыдством устроили раздевалки, ситуация только ухудшилась, ибо раздевалками пользовались представители обоих полов. В банях творилось такое, что их уже не посещали уважаемые женщины, вместо них туда хлынули проститутки.
В Лондоне бани на южном берегу Темзы в царствование Генриха II официально считались борделями и оставались ими до Реставрации19. Оригинальное название «парилка» превратилось в синоним публичного дома.
Брейгель говорит о публичной бане: «Там, где мужчины и женщины, девушки и юноши, монахи и монахини моются вместе совсем голые, нечего говорить о целомудрии».
(Интересно, кстати, что незаконная любовь процветает и в современных плавательных бассейнах, если в любых других местах трудно встречаться в связи с запрещающими законами. Во многих районах Италии, включая Рим, полиция может задержать неженатую пару, сидящую в автомобиле после наступления темноты или снявшую номер в отеле. Молодые влюбленные заявляют, что единственным местом уединения остаются раздевалки в плавательных бассейнах, где не настаивают на разделении полов и не требуют, чтобы в кабинку заходил лишь один человек.)
Куртуазная любовь, описанная трубадурами, которую практиковали господа и дамы, а потом быстро нарождающийся и подражавший им средний класс, была симптомом болезни общества. Несмотря на всю внешнюю красоту, было в ней что-то гадкое и неестественное.
Причитания над каким-нибудь тривиальным предметом, принадлежавшим возлюбленной, попахивают фетишизмом; долгие страдания и мучения, которым воздыхатели подвергали себя в доказательство своей любви, – мазохизмом; постоянное наблюдение и полное отсутствие действий – вуайеризмом20; почти полное подавление любой акции – противоестественностью.
Вряд ли кто-нибудь назовет добродетельными и похвальными шалости замужней женщины с любовником с согласия ее отсутствующего господина.
