Рваный очень не хотел вновь очутиться на цепи и всячески противился приблизиться к своему навесу, как я его ни уговаривал и не подталкивал. Наконец, он отпрыгнул к решётке и глухо зарычал, а потом бешено залаял на отца Уинкла, подошедшего к садовнику и оказавшегося вблизи решётки. По-моему, он попросту хотел оттянуть время, но переход от доброго приветливого пса к дикому злобному зверю был настолько неожиданным и пугающим, что я замер, не решаясь подойти к собаке.
— Прекрати, Рваный, — спокойно сказал мистер Вениамин, отпер маленькую калитку и вошёл, отталкивая беснующегося пса скорее жестом, чем рукой. — Что на тебя нашло? Это отец Уинкл, и сюда он не войдёт. Пойдём, собака, на место. Потом, если будешь хорошо себя вести, я тебя опять выпущу.
Рваный спокойно позволил надеть на себя цепь, уселся и зевнул.
— Вот так-то. А тебя, мальчик, он не слушается, поэтому ещё раз предупреждаю, чтобы ты не выпускал его без моего разрешения. Выпустишь, а обратно загнать не сможешь. Видал, каким он бывает, когда что-то ему не по нраву?
Я был пристыжен, потому что собака совершенно со мной не считалась. Пожалуй, мне следует прислушаться к доводам старика.
— Ладно, — сказал я. — А почему он не любит отца Уинкла?
— Не больше, чем остальных, — проговорил мистер Вениамин. — Точно так же он ведёт себя и по отношению с мистеру Чарльзу. Он и леди Кэтрин облаял бы, не говоря уж о мисс Агнес, если бы вы не развалились так славно на травке. И собакам иногда лень лаять.
Когда садовник открывал калитку, чтобы пройти к Рваному, отец Уинкл отошёл подальше, а теперь вернулся.
— Пора на занятия, сын мой, — напомнил он, обращаясь ко мне. — Но прежде, если не возражаешь, погуляем по саду и поговорим.
Я бы возразил, если бы мне это помогло, но вряд ли священник прислушается к моим возражениям, а кроме того, любое моё неблаговидное действие будет передано моему чудом обретённому отцу и остальным, а мне бы не хотелось казаться хуже, чем я есть или чем я могу быть.
— Не возражаю, — со вздохом сказал я.
— Мистер Эдвард просил прежде всего научить тебя читать и писать, Робин, потому что дети в твоём возрасте владеют этими навыками достаточно хорошо и тебе следует наверстать упущенное. Ты со мной согласен?
Я кивнул, потому что, как ни неприятен был мне отец Уинкл, его слова были вполне разумны, а намерения, хоть и вызванные просьбой брата моего отца, направлены к моей пользе.
— Хорошо, что ты меня понимаешь, сын мой. Надеюсь, тебе и самому хочется учиться?
Я пожал плечами, но, спохватившись, ответил:
— Да.
Не то, чтобы я не хотел стать грамотным, но меня беспокоила мысль, что эта наука может оказаться мне не по зубам. Знаю, что очень многие овладели ею, но я знал и великое множество примеров того, что человек до конца своих дней оставался неграмотным. Предполагалось, что у них не было возможности постичь эту премудрость, но теперь я начал сомневаться в таком простом объяснении, ведь могло быть и так, что они пытались научиться читать, но бросили это непосильное дело, а потом, чтобы не было стыдно, говорили, что они-де неграмотны по несчастному стечению обстоятельств. Вдруг, начав со мной занятия, отец Уинкл убедится, что мои мозги устроены не так, как у известных ему детей, и я совершенно безнадёжен. Что подумает обо мне отец? Он ни за что не поверит, что я туп лишь в книжном искусстве, а во многом остальном очень даже умён.
— Я рад это слышать, дитя моё.
Меня всего передёрнуло от его обращения. Не хватало только скатиться до положения младенца. Это я-то, носящий имя Робин, хоть и не Гуд, но зато Робин Блэк, что, может быть, будет иметь не меньшую славу, вдруг в устах неприятного священника стал "дитя моё". В жизни меня так не оскорбляли! Нет, жаль, что католическим священникам нельзя жениться и иметь детей. Вот заимел бы парочку таких сыновей, как поварёнок Сэм, и очень скоро почувствовал бы отвращение к словам "дитя моё" и "сын мой", за это я ручаюсь.
— Я хотел сразу же начать занятия, но до меня дошло одно неприятное известие, и я решил, что вначале нам будет полезно побеседовать.
Мне стало тревожно. Неприятные известия всегда таят неведомую опасность, а всё неведомое беспокоит вдвойне, особенно когда не выкладывают новость сразу, а тянут. Я предположил, что с моим отцом приключилось неладное, недаром он с утра был так задумчив и озабочен.
— Ты, конечно, догадываешься, о чём я говорю? — спросил этот палач, будто бы не понимая, как мучительна неизвестность.
— Насчёт отца? — спросил я. — Ему нужна помощь?
По узкому худому лицу отца Уинкла пробежала судорога.
— Почему ты решил, что это касается твоего отца? — спросил он.
Нет, отцу Уинклу обязательно нужно отрастить бороду, за которой можно было бы скрывать свои чувства, потому что сильный контраст представляли спокойный голос и нервное лицо.
— Нет… — уклончиво отозвался я.
У священника были проницательные глаза, а сейчас они стали прямо-таки пронизывающими, но мне-то до этого дела не было, и, сам не знаю почему, я не захотел объяснять свои чувства этому настораживающему меня человеку.
Видя, что толку от меня не добиться, отец Уинкл сказал:
— Нет, я хотел поговорить не о мистере Чарльзе, а о тебе, Робин. До меня дошло известие, что ты ударил Сэма. Ударил предательски, когда он этого не ожидал. Ударил ногой.
— Ну да, — согласился я, сразу успокоившись. — Конечно, он не ожидал, что я разгадаю его хитрость и лягну его первым. Дураком бы я был, если бы подставил себя под удар. Вы называете неприятным известием это, отец Уинкл?
Священник, казалось, растерялся.
— Но, Робин, ты ведь мог и ошибиться, полагая, что Сэм хотел тебя ударить. Миссис Джонсон видела…
— Миссис Джонсон — слепая курица, — негодующе перебил я. — Она видит только то, что сама хочет видеть. Я на её месте увидел бы всё, что было на самом деле, но у неё глаза устроены иначе.
Отец Уинкл предупреждающе поднял руку.
— Воздержись от столкновений с Сэмом, мальчик, — предупредил он. — Люди видят лишь то, что бросается в глаза, и их нельзя в этом винить, а твои запоздалые оправдания после свидетельства очевидцев ни на кого не могут произвести впечатление.
— Надеюсь, что мой отец мне верит, — уверенно сказал я, но на самом деле уверенности не чувствовал.
Лицо священника вновь затуманилось.
— Леди Кэтрин первая узнаёт о твоих дурных поступках, и мне с трудом удаётся её убеждать, что ты не такой уж плохой мальчик. Если ты и дальше будешь вредить себе, то, боюсь, мои усилия окажутся напрасны.
Наверняка, это щука в юбке нашёптывает хозяйке обо мне всяческие сплетни, которыми её снабжает миссис Джонсон. Будь леди Кэтрин поумнее, она давно бы выставила Рыжую вон и составляла бы суждение о людях, полагаясь на свои глаза, а не на чьи-то слова. Надо будет наведываться к кухне, чтобы узнать, что ещё судачат обо мне кумушки. Как бы их злые языки не повлияли на мистера Брауна, которого я ещё не видел, но чьё мнение обо мне было уже неблагоприятным из-за моей профессии карманного вора. Подумал бы сам, как много у меня было случаев прикарманить какую-нибудь мелочь, которой в таком большом доме никто бы не хватился. Так не ворую же я без нужды, сами должны видеть. А стянуть кошелёк у богатого растяпы не может считаться дурным поступком, потому что для моих клиентов такая потеря незначительна, а польза существенная: я учу их осторожности и предусмотрительности. Да и ворую я лишь у богатых и в этом могу считаться последователем Робин Гуда.
