следовали своему плану. Тщательно продуманному и выверенному.
За дверью послышался легкий скрежет, словно по ее поверхности провели чем-то металлическим. Затем — тихий, влажный хруст. На мгновение в щели под ней появился тусклый оранжевый свет. Запахло едким, обжигающим дымом и чем-то тошнотворно-сладковатым, что заставило мой желудок скрутиться жгутом.
— Не пытайся снять ошейник… — голос Зурского отчетливо раздался у дверного люка. — Это не просто украшение. Это твой идентификатор и… метка принадлежности нам. Попытка снять его будет расценена как побег. Последствия тебе не понравятся.
В том, что он говорил, не было прямой угрозы — лишь холодная констатация факта, от которой в жилах стыла кровь. Послышался лязг металла — люк захлопнулся. Шаги удалились так же плавно, как и появились. Их звук стих в глубине коридора.
Я осталась одна во тьме. Слова Лаврентия повисли в воздухе, оставив жгучий след в моем подсознании. Два раза в сутки. Не выходить. Ошейник не снимать. Это были не правила. Это были границы моей новой, крошечной вселенной. Моей тюрьмы.
Тишина в маленькой комнате казалась оглушительной. Она давила на уши, словно вакуум. Лишь прерывистые, хриплое дыхание и поскуливание, которое я не могла сдержать, нарушали ее.
Я лежала, уткнувшись мордой в половицы, и чувствовала, как боль от ран пульсирует в такт бешеному стуку сердца. Каждый вздох отдавался жжением в боку, которым я ударилась при падении.
Братья…
Они были воплощением какого-то древнего, нечеловеческого зла, и я, сама того не ожидая, очутилась прямо в его центре.
Предательство Маршала жгло изнутри больнее любой раны. Это была не просто ложь — мучительное крушение последней надежды, за которую я цеплялась в этом аду. Мысль о том, что он, чью силу и решимость я почитала, оказался частью этого ужаса, была невыносимой.
За дверью тоже воцарилась тишина. Ни шагов, ни голосов братьев я больше не слышала. Но это затишье было обманчивым. Я чувствовала их присутствие за тонкой преградой дерева — холодное, выжидающее. Они дали мне время осознать свое положение. Оценить «новое жилье». Прочувствовать каждый миг страха и одиночества.
Я с трудом перекатилась на бок. Жажда вновь заявила о себе сухостью и першением в горле. В этом безумии вода казалась символом жизни, которая была теперь недосягаема.
Потянулась к графину, но острая боль в поврежденной лапе заставила меня взвизгнуть и отшатнуться. Реальность ударила с новой силой: я была зверем в клетке, неспособным даже к самым простым человеческим действиям.
И вновь я принялась зализывать раны. Шерсть вокруг них была колючей от запекшейся крови, свалявшейся. Язык, шершавый и влажный, на мгновение притуплял боль, но она возвращалась снова и снова, ноющая и нестерпимая.
В голове проносились пугающие обрывки фраз: «Изнанка… Твари… Кровь и плоть их насытит…»
Я словно видела, как Антоль произносит эти слова, ядовитые и тяжелые.
Глава 17
Мой взгляд упал на занавеску, закрывающую туалет. Оттуда тянуло запахом сырости и старой сантехники.
Затем — на полки с книгами.
Книги… Старые, потрепанные. Сколько их там?
Может, в них и был ответ? Ключ ко всему происходящему? Но как до них добраться? Как пролистать страницы, не имея рук?
Отчаяние накатило новой волной, более мощной и темной, чем предыдущая. Я закрыла глаза, пытаясь загнать его обратно, в самые глубины сознания. Но оно было сильнее. Оно заполняло всю мою сущность, вытесняло остальные чувства, оставляя лишь леденящий, парализующий ужас.
И тогда из-за двери донесся едва различимый звук. Тихий, презрительный смех. Он продлился всего секунду и тут же оборвался. Но этого было достаточно, чтобы понять: братья наблюдают за мной. Они выжидают. И это только первая ночь…
Жажда немного отступила, но ее сменил зверский, подсасывающий голод. При мысли о еде, даже самой отвратительной, потекли слюни. Я снова посмотрела на дверь.
Они принесут еду.
Когда?
Утром?
А что сейчас? Ночь? Как я могу узнать?
Безысходность накатила с новой силой. Я уперлась лбом в прохладные доски пола, глотая подступающие слезы. Я не должна была плакать. Ни перед ними. Ни для их удовольствия.
Взгляд вернулся к полкам с книгами. В полумраке я могла разглядеть корешки, но надписи на них давно стерлись.
Одна книга, стоящая чуть дальше от остальных, привлекла мое внимание. Движимая желанием отвлечься от голода и ужасных мыслей, я с трудом поднялась на лапы и подошла ближе.
Встала на задние, передними уперлась в стену и попыталась дотянуться носом до корешка. Боль в поврежденной лапе пронзила меня острой иглой. Я вновь заскулила, но не отступила. Кончиком носа коснулась шершавой кожи переплета. Книга качнулась и с глухим звуком упала на матрас кровати.
Это оказался старинный фолиант в темно-фиолетовом переплете со всевозможными странными знаками и рунами. От него веяло древней магией. Безумной силой. Чем-то родным и знакомым. Вибрация, исходящая от книги, щекотала нос, расходилась волнами по моему телу. Магический резерв внутри меня мгновенно засиял и стал медленно наполняться силой.
Это была маленькая победа. Ничтожная. Но моя.
Взглянула на книгу — при падении она раскрылась сама. Страницы, пожелтевшие от времени, были испещрены непонятными символами и схемами, которые мои волчьи глаза не могли разобрать. Но среди них я заметила и рисунки. Схематичные, но узнаваемые изображения существ, похожих на вурдалаков. Чертежи каких-то сложных устройств. Карты местности, которую я не узнавала. Всякие магические рецепты и заклинания на древнем, давно вымершем языке.
Эта книга была настоящим кладезем знаний, которых мне так не хватало.
Страницы с шелестом перелистывались сами собой, словно книга была живой и сама показывала мне свои заветные секреты. Она раскрывалась для меня, будто ждала этого момента уже очень давно. Желала стать со мной единым целым.
Фолиант шептал, звал меня, успокаивал. Давал понять, что я не одна в этом ужасе и, несмотря ни на что, у меня есть союзники и поддержка.
«Позволь стать твоим фамильяром, ведьма Видящая!» — раздался в моей голове тихий, шелестящий голос.
«Принимаю тебя!» — согласилась не раздумывая и ощутила странное покалывание и вибрации, исходящие от фолианта.
«Принимаю! Можешь звать меня Гримми, от слова Гримуар. А теперь, позволь, я покажу тебе схему этого дома. Запомни ее», — снова зашелестела страницами книга, пока не открылась на одной, испещренной схемами и картами.
Я узнала план этого дома. С искривленными коридорами, с этой комнатой, с залом под лестницей. И с одним помещением в глубине, отмеченным особым, тревожным знаком — перевернутой пентаграммой, внутри которой был выведен тот же символ, что красовался на внутренней стороне моего ошейника.
Они
