страницы и поставил размашистую подпись.
— Подписано. Деньги пойдут через Колониальный офис под статьёй «научные экспедиции». Никто не увидит настоящих цифр. И ускорьте второй караван оружия до августа.
— Слушаюсь. Второй караван: пятьсот «Ли-Энфилдов», двадцать «Бренов», сто тысяч патронов, двадцать тысяч гранат, пять тонн тротила и первые двадцать противотанковых ружей «Бойс». Третий готовим на ноябрь.
Иден встал, подошёл к большой карте Африки на стене, провёл пальцем от Джибути до Аддис-Абебы.
— К Рождеству я хочу иметь полную карту всех итальянских сил. Где каждый батальон, сколько бензина на каждом складе, где аэродромы, где ремонтные мастерские. Я хочу знать имена командиров дивизий и где они обедают по воскресеньям. Когда придёт время — мы ударим один раз и точно.
— Будет к Рождеству, сэр. «Лев» уже передал координаты складов в Комбольче, Гондэре и Дыре-Дауа. Он говорит, что итальянцы нервничают и удвоили патрули после каравана у Макалле.
— Пусть нервничают. Это нам только на руку.
Иден вернулся к столу, налил себе и Колвиллу ещё чаю.
— Теперь про Его Величество.
Колвилл достал из папки сложенный вчетверо листок — это был почерк Хайле Селассие, мелкий и аккуратный.
— Был у него в прошлый вторник в Бате. Живёт скромно, почти монашески. Утром служба в бывшей оранжерее, которую он превратил в церковь, потом работает над мемуарами, потом принимает тех, кто ещё добирается из Абиссинии. Он сильно постарел, сэр. Сказал мне дословно то, что написал в записке:
«Рональд, передайте мистеру Идену, что я каждый вечер выхожу на террасу и смотрю на запад. Я вижу свои горы, слышу колокола собора Святой Троицы, чувствую запах кофе по утрам. Я готов ждать сколько потребуется, но я не хочу умирать в изгнании. Скажите ему, что я всё ещё император, даже если у меня сейчас нет ни одного солдата. Скажите, что я молюсь за него и за Британию каждое утро и каждый вечер».
Иден долго молчал, глядя на листок, потом тихо ответил:
— Передайте Его Величеству дословно следующее:
«Ваше Величество, Британия не забыла и никогда не забудет. Мы работаем день и ночь, чтобы вернуть Вас домой. Это уже не вопрос „если“, это вопрос „когда“. Потерпите ещё немного — год, может быть два, может быть меньше. Но когда мы войдём в Аддис-Абебу, Вы войдёте первым, под своим флагом со львом Иуды, и британские войска будут идти за Вами, а не перед Вами. Даю слово премьер-министра Великобритании».
Колвилл записал каждое слово.
— Он просил передать ещё одну вещь.
Он положил на стол старую золотую монету — эфиопский талер 1895 года с профилем Менелика II.
— Сказал: «Когда я снова сяду на трон во дворце Гиби, я отдам такую же монету первому британскому офицеру, который войдёт в мой дворец вместе со мной».
Иден взял монету, долго смотрел на неё, потом положил в верхний ящик стола и закрыл на ключ.
— Я сохраню её до того дня.
Он отхлебнул чаю.
— Что ещё?
— Джозеф Кеннеди звонил час назад из американского посольства. Сказал, что перезвонит через пятнадцать минут. Говорит, дело срочное, касается «общих друзей за океаном и их планов на Европу и Африку». Просил, чтобы вы были один.
— Хорошо, я давно ждал этого звонка.
Колвилл кивнул, взял папку и направился к двери. На пороге обернулся.
— Сэр… вы верите, что мы вернём Абиссинию?
Иден посмотрел на карту, потом на ящик, где лежал талер.
— Я верю, что мы обязаны это сделать.
Колвилл вышел. Дверь закрылась. Иден остался один. Он подошёл к столу, нажал кнопку интеркома.
— Мисс Уотсон, когда позвонит мистер Кеннеди — соединяйте немедленно. И принесите ещё холодного чаю.
Он сел, открыл зелёную папку, долго смотрел на фотографию молодого человека в широкополой шляпе, потом закрыл её и положил туда же, где в ящике лежал золотой талер Менелика.
Через минуту в кабинете коротко звякнул телефон. Иден поднял трубку.
— Соединяю, сэр, — тихо произнесла мисс Уотсон.
Щёлчок, а потом он услышал знакомый бостонский акцент — голос громкий и уверенный, будто Кеннеди стоял в соседней комнате, а не за три тысячи миль.
— Тони, старина! Как ты там, держишься? Я думал, твоя мисс Уотсон никогда меня не соединит, она у тебя всё строже становится.
Иден невольно усмехнулся.
— Джо, ты же знаешь, она меня бережёт от всех. Доброе утро, хотя у тебя, наверное, ещё ночь.
— Ты знаешь, что я готов работать в любое время. Слушай, я через десять дней лечу к вам. Надо поговорить с тобой лично, а не по этой проклятой линии, которую, я уверен, прослушивают все — от немцев до твоих же ребят из MI5.
Иден покрутил в пальцах ручку.
— Десять дней — это хорошо. Это уже точно?
— Да, точно. Сойду с поезда на Виктории и сразу к тебе, если позволишь. Или в «Клариджес» засяду, как обычно.
— Лучше сразу ко мне на Даунинг-стрит. Вечером, часов в девять. Чтобы без прессы и без лишних ушей.
Кеннеди хмыкнул.
— Договорились. И вот что, Тони… мы с тобой должны наконец придумать, как заткнуть этого твоего Черчилля. Он тут у нас в Штатах уже вторую неделю выступает, орёт про «итальянскую агрессию», про «священную войну в Африке», про то, что Британия должна «вернуть императора на трон». Газетчики его на руках носят. Ещё немного — и Рузвельт начнёт поддаваться. А нам это совсем ни к чему, правда?
Иден тихо постучал ручкой по столу.
— Правда, Джо. Совсем ни к чему.
— Вот и я о том же. Прилечу — сядем, выпьем нормального виски, а не вашего тёплого джина, и найдём способ его притормозить. У меня уже есть пара идей. И про Конгресс, и про прессу.
— Отлично. Тогда до встречи. Жду.
— До встречи, старина. И скажи своей мисс Уотсон, что я привёз ей из Нью-Йорка чулки, настоящие нейлоновые, пусть не сердится.
Иден рассмеялся в трубку.
— Передам. Береги себя, Джо.
Он услышал щелчок и гудки.
Иден положил трубку, откинулся в кресле и долго смотрел в потолок. Потом снова открыл верхний ящик, достал талер, повертел его в пальцах и положил обратно.
Игра становилась всё интереснее.
Глава 8
Кабул, 4 июня 1937 года.
В четыре часа утра город ещё спал, но сон его был чутким, тревожным. В квартале Дех-Афганан хлопнула первая
