с заводской краской, блестящей на солнце. Молодые солдаты, многие ещё месяц назад державшие старые винтовки образца 1914 года, учились заряжать 45-миллиметровую пушку, крутить башню, чистить фильтры. «Быстрее, братья, быстрее! — кричал старший лейтенант из Ташкента, вытирая пот со лба. — Танк не осёл, его не погоняешь палкой! Заряжай, крути, целься, огонь!» Солдаты смеялись, потели под солнцем, но глаза горели — они знали, что теперь армия будет другой, что скоро Афганистан перестанет быть просто буфером между двумя империями, что скоро они сами будут решать, кому быть хозяином в этих горах.
А за внутренней стеной, под тенью старых тополей и чинар, стояло то, чего так давно тут ждали.
Двадцать пять полуторатонных грузовиков ГАЗ-АА выстроились в ровный ряд. На бортах была надпись на дари и пушту: «Мошинҳои кишоварзӣ ва қисмҳои эҳтиётӣ». Под брезентом — длинные деревянные ящики, обитые железом. На каждом — трафарет «Ташкент — Кабул — 1937» и номер партии. Солдаты в серых шинелях без знаков различия и афганские офицеры в форме открывали ящики ломами и топорами. В каждом лежало ровно десять винтовок Мосина образца 1891/30 года, завёрнутых в промасленную бумагу, с четырьмя обоймами в прикладе и штыком в отдельном отделении. Рядом — цинки с патронами 7,62×54, по 440 штук в каждом цинке, по два цинка в деревянной коробке. Дальше — ящики с ручными пулемётами ДП-27, с запасными дисками на 47 патронов, с маслёнками, ремкомплектами и инструкциями на русском и дари. Солдаты работали молча, но каждый понимал: сегодня начинается что-то большее, чем раньше, и это уже не просто поставка, а начало чего-то нового.
В восемь утра под навесом из акаций появился полковник Мохаммад Дауд-хан, двоюродный брат короля. Он был высок, в очках с тонкой оправой, в новеньком мундире с золотыми погонами и орденом «Ситора-йи-Сарболанд» на груди. Рядом шёл капитан Николай Иванович Петров в форме афганского майора, с толстым планшетом под мышкой.
— Всё на месте, — сказал Петров по-дари без акцента. — Пять тысяч двести восемьдесят одна винтовка, сто двадцать шесть пулемётов Дегтярёва, двадцать тысяч РГД-33, пятнадцать тысяч запалов УЗРГ, двенадцать миллионов патронов. Всё проверено трижды, подписано, опечатано.
Дауд-хан кивнул и повернулся к группе людей, которые стояли в тени, прислонившись к глиняной стене.
Их было семеро — все пуштуны, все из разных племён, все приехали в Кабул накануне и ночевали в разных чайханах, чтобы не привлекать внимания.
Мирза Али-хан, моманд из Мохманда, сорок пять лет, высокий, широкоплечий, в белой чалме и длинном сером халате поверх рубахи цвета хаки. Глаза светло-карие, почти жёлтые, как у орла. Хайрулла-хан, африди из Тираха, двадцать семь лет, сын малика, в чёрной чалме и жилете с серебряной вышивкой, на поясе кинжал с рукояткой из слоновой кости и бирюзой. Абдул Гафур-хан, вазир из Южного Вазиристана, седой, с длинной бородой до груди, в коричневом халате и с посохом из оливкового дерева. Сардар Мохаммад-хан, махсуд из Каннигурама, коренастый, в патронташе из козьей кожи и с кожаными ножнами для старого штыка. Ахмад Шах-хан, утман-хель из Северного Вазиристана, молодой, но уже водивший отряды через линию Дюранда ночью. Файз Мохаммад-хан, бхиттани из района Тан, тихий, но с репутацией человека, у которого в горах до сих пор были спрятаны старые пулемёты Льюиса и один Виккерс. Джалалуддин-хан, шинвари из Ланди-Котала, двадцать три года, учился в медресе в Деобанде, писал стихи, говорил по-арабски и немного по-английски.
Они стояли молча, глядя на ящики, на солдат, на грузовики. В воздухе висело напряжение — не страх, а ожидание, будто перед первым выстрелом на охоте.
Дауд-хан подошёл ближе и заговорил:
— Братья, сегодня наступил день, которого мы ждали долго. Очень долго. С тех пор, как англичане провели свою линию Дюранда и разрезали пуштунов пополам. С тех пор, как они обещали нам независимость, а потом бомбили наши кишлаки. Король Захир Шах и премьер-министр Мохаммад Хашим-хан решили: Афганистан больше не будет слабым. Мы больше не будем сидеть между двумя сторонами и ждать, когда нас раздавят. Мы будем сильными. И вы будете сильными вместе с нами. То, что вы видите перед собой, — это только начало. Начало того, что вернёт нам наши земли и нашу честь.
Мирза Али-хан вышел вперёд, положил руку на рукоять кинжала и посмотрел прямо в глаза Дауд-хану.
— Мы слышали такие слова много раз, брат. От прежних королей, от маликов, от англичан, которые обещали оружие, деньги, а потом предавали. Мы видели, как Факир из Ипи поднимал племена в прошлом году, а потом его бросили одного. Теперь хотим видеть, что дело стоящее. Сколько стволов пойдёт за линию Дюранда сегодня и завтра? Сколько именно в эту партию и сколько всего до конца года? Мы не мальчики, мы не верим на слово.
Петров открыл планшет, достал длинный лист, показал всем, чтобы никто не сомневался.
— В эту партию, которая пришла сегодня утром, — две тысячи винтовок и сорок пулемётов Дегтярёва. Они уйдут за линию Дюранда в ближайшие десять дней. До конца августа — ещё двадцать три тысячи винтовок, двести шестьдесят пулемётов, пятьдесят тысяч гранат. Потом — пятнадцать 76-миллиметровых полковых пушек образца 1927 года, пятнадцать танков Т-26, пять БТ-5, восемьдесят тысяч дополнительных винтовок, миномёты БМ-37, противотанковые ружья, рации, даже несколько зенитных пулемётов. Инструкторы — десять человек уже здесь, в Кабуле, двадцать приедут в июле, ещё тридцать — в сентябре. Всё расписано по месяцам, по племенам, по кишлакам.
Хайрулла-хан присел на корточки, открыл ближайший ящик, достал винтовку, передёрнул затвор, прицелился в небо, потом опустил, проверил прицел, щёлкнул затвором несколько раз, понюхал ствол, проверил ещё две винтовки.
— Хорошая винтовка. Длинная. Тяжёлая. Но бьёт на тысячу шагов точно. У англичан таких нет. У них всё ещё короткие ли-метфорды и старые энфилды. А это — три линии, как у русских. — Он положил её обратно, взял другую, проверил ещё раз, потом взял третью. — А патроны? Сколько именно? И какого качества? Мы не хотим, чтобы они ржавели через месяц.
— Двенадцать миллионов в этой партии. Патроны новые, 1936–1937 года, с медным покрытием, не заржавеют даже в ваших горах. Проверено.
Абдул Гафур-хан провёл рукой по прикладу, погладил дерево, потом поднял глаза.
— У нас старые мартини и берданки. С ними мы бились тридцать лет. С этими будем биться по-другому. Но скажи прямо, брат Дауд, — он посмотрел прямо в глаза полковнику, — когда мы начнём? Когда скажем англичанам:
