влажной половой мастикой и подгоревшей пшенной кашей из буфета. Змиенко шел к кабинету главврача с пухлой стопкой историй болезни под мышкой. Обычный обход, обычные бумаги. Только мышцы спины после бессонных, параноидальных выходных ныли, стянутые тугим, саднящим узлом напряжения.
Ал взялся за потертую медную ручку, навалился плечом на тяжелую, обитую дерматином дверь.
Первым ударил запах. В тесном кабинете Николая Ивановича, насквозь пропитанном кислым духом застарелого табака, дешевого растворимого кофе и сердечных капель, вдруг резко, чужеродно запахло дорогим парфюмом. Сандал и бергамот. Резкий, чистый аромат, от которого у Альфонсо мгновенно, до спазма свело желудок.
За столом сидел не главврач.
Виктор Крид с раздражающим скрипом отодвинул верхний ящик стола, брезгливо перебирая какие-то бланки. На нем был безупречный, мышиного цвета костюм-тройка и белоснежная рубашка. В тусклом свете казенной лампы он казался человеком с другой планеты, случайно оказавшимся в провинциальной подсобке.
— Удивительный бардак, — не поднимая головы, произнес Крид. Голос у него был обычный — чуть глуховатый, сухой голос начальника, крайне недовольного командировкой. — Как вы вообще здесь работаете? Ни картотеки нормальной, ни сейфа. Пещерный век.
Ал остановился. Дверь за его спиной тяжело, с глухим стуком захлопнулась. Дыхание перехватило, словно под дых ударили пудовой гирей. Вся выстроенная за эти дни броня из ярости и решимости дала трещину перед простой, осязаемой реальностью: вот он, сидит за столом. Живой, буднично перебирающий бумажки и абсолютно уверенный в себе.
— Где Николай Иванович? — Змиенко услышал свой голос словно со стороны. Он прозвучал хрипло, надтреснуто. Никакого красивого металла — только пересохшая глотка и бешено колотящееся о ребра сердце.
Крид наконец поднял глаза. Обычные, блекло-голубые глаза уставшего немолодого мужчины.
— Гуляет в сквере. Я попросил его освободить кабинет на полчаса. Сказал, что из министерства с внеплановой проверкой, — Виктор откинулся на спинку расшатанного стула, сложив руки на животе. — Ты скверно выглядишь, Ал. Круги под глазами, халат мятый. Местная диета явно не идет тебе на пользу.
Хирург сглотнул вязкую слюну. Пальцы до боли сжали картонные папки историй болезни, сминая края. Он знал: одно неверное движение, один срыв — и Крид просто отдаст приказ тем людям, которые сейчас наверняка курят у черного входа в больницу или дежурят у подъезда Софии.
— Я всё передал через твоего курьера, Виктор, — Ал заставил себя сделать шаг вперед, к столу. Ноги казались ватными. — Я не вернусь.
Крид тихо, коротко рассмеялся. Это не был смех опереточного злодея. Это был смех утомленного руководителя, слушающего нелепые оправдания нерадивого подчиненного.
— Ал, ну что за юношеский максимализм, — куратор помассировал переносицу. — Ты не учетчица в сельпо, чтобы просто бросить заявление на стол и уехать к маме в деревню. Ты стоишь государству огромных денег. Твоя подготовка, твои навыки… А ты играешь тут в земского доктора. Ковыряешься в гнойных аппендицитах.
Виктор подался вперед, опершись локтями о зеленое сукно стола. Взгляд его вдруг потяжелел, стал цепким и абсолютно безжалостным.
— Ты не сел в поезд. Из-за твоих капризов мне пришлось отменить важное совещание и трястись в спецвагоне в эту архитектурную ошибку, а не город.
— Уезжай, — Змиенко положил папки на край стола. Он заставил себя смотреть прямо в глаза Криду. Внутри всё дрожало от липкого, животного страха за своих близких, но Ал мертвой хваткой уцепился за этот страх, трансформируя его в отчаянную, глухую злость. — Оставь меня здесь. Я никому не сдам алгоритмы отдела. Вычеркни меня из списков. Но если ты попробуешь надавить… если тронешь кого-то здесь… я знаю, как работают ваши протоколы. Я знаю ваши слабые места.
— И что ты сделаешь? — спокойно, с искренним исследовательским любопытством перебил Крид. — Зарежешь меня скальпелем? Устроишь поножовщину в коридоре хирургии? Ал, ты врач, а не уличный бандит. Ты стал мягким. У тебя появилась собака, женщина. Дядя-пенсионер. Ты оброс живым мясом, за которое теперь очень удобно дергать.
Виктор плавно, не суетясь, поднялся. Он был чуть ниже Альфонсо, но в тесном кабинете казалось, что он высасывает весь кислород.
— Собирай вещи. Никакой крови, никаких дешевых драм с заложниками. Ты сегодня же скажешь своей библиотекарше, что тебя экстренно перевели в столичный НИИ. И мы тихо, без скандалов уедем. Машина ждет у черного хода. Даю тебе два часа на передачу смены.
Крид одернул полы пиджака, обошел стол и направился к двери. Поравнявшись с замершим хирургом, он на секунду остановился. Запах сандала ударил в нос с тошнотворной силой.
— Не заставляй меня применять крайние меры, Ал. Ты же сам видел, как грязно работают наши ребята из группы зачистки, когда нужно имитировать несчастный случай на производстве, — негромко, буднично произнес куратор и вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Змиенко остался стоять посреди кабинета. Воздух вокруг превратился в густой, липкий клей. Руки, способные ювелирно сшивать микроскопические сосуды, сейчас крупно, постыдно дрожали, и он ничего не мог с этим сделать. В реальной жизни система не вступает в красивые дуэли. Она просто приходит, садится за твой стол и методично ломает тебе хребет.
Глава 6
Ржавый крестообразный вентиль над раковиной в ординаторской поддался с натужным, металлическим визгом. Тугая струя ледяной воды ударила в пожелтевший фаянс, разбрызгивая колючие капли.
Альфонсо жадно, горстями плеснул воду в лицо. Смывая липкий, холодный пот, выступивший вдоль линии роста волос, он судорожно хватал ртом воздух, пропитанный запахом дешевого карболитового мыла и сырой штукатурки.
Два часа.
Виктор Крид дал ему сто двадцати минут на то, чтобы собрать свою жизнь в чемодан, вырвать с корнем всё, что успело прорасти в этом городе, и добровольно шагнуть в багажный вагон Комитета.
Ал поднял голову, тяжело опираясь о края раковины. С костяшек капала вода. В мутном, покрытом высохшими мыльными разводами зеркале отражался не гениальный хирург и не хладнокровный ликвидатор. Оттуда смотрел бледный, смертельно уставший человек с потемневшими, лихорадочно блестящими глазами. Человек, доведенный до животного, первобытного отчаяния.
Первой мыслью было бежать. Рвануть к Софии, схватить ее за руку, забрать дядю Яшу, Бранко и раствориться в лесах, уйти глухими таежными тропами туда, где их не достанет ни одна ищейка. Но аналитический мозг, выдрессированный тем же Кридом, безжалостно рубил эту надежду на корню. Далеко они не уйдут. Старик с больными суставами и девушка в городском пальто станут легкой мишенью, а сам Альфонсо лишь подпишет им смертный приговор за попытку к бегству. Если он
