Сидевший в клетке человек, вероятно, изнемогал от жары, поскольку он совершенно не был защищен от палящего солнца.
Лица несчастного нельзя было разглядеть, так как голова его была опущена на скрещенные на коленях руки, возможно, для того, чтобы не дать черни повод лишний раз кинуть в него чем — нибудь. Толпа вокруг кровожадно требовала его смерти. Этот человек принадлежал к тем самым бургундцам, с которыми французы сражались на протяжении почти целого столетия.
Поэтому даже такая мирная и спокойная страна, как Турень, все еще таила против них злобу.
По мере продвижения повозки толпа завывала все сильнее, и стражникам приходилось пускать в ход свои пики, чтобы удержать ее на расстоянии. В противном случае толпа, наверно, взяла бы клетку штурмом и расправилась бы с пленником.
Из груди Фьоры вырвался вздох облегчения. Филипп был брюнет, а у этого мужчины волосы хотя и грязные, но белокурые, пшеничного цвета. У нее перехватило дыхание от отвращения. Она всем сердцем ненавидела этих неистовствующих людей, обычно таких любезных и спокойных, но которым достаточно было сказать, что незнакомец, которого они видят перед собой, — враг, как они превращались в стаю волков.
Фьора наблюдала эту жестокую сцену, не в силах отвести взгляда. Ей было бесконечно жаль этого несчастного, который в такой жаркий день, должно быть, жестоко страдал, не имея возможности выпить глотка воды.
Она буквально просверлила взглядом Флорана:
— Поди принеси мне из трактира пинту свежего вина!
Фьора сказала это тоном, которому невозможно было противостоять. Понимая, что спорить бесполезно, Флоран быстро пробрался сквозь толпу и вернулся через несколько минут с кувшином в руках, который передал молодой женщине.
— Что это вы хотите сделать? — шепотом спросила Леонарда, которая, однако, уже все поняла.
Фьора все же решила объясниться:
— Возможно, мы встречали этого человека в прошлом году в лагере герцога Карла. Я хочу поддержать его силы…
И, не дожидаясь ответа, пустила своего мула в гущу толпы по направлению к клетке.
— Эй! Куда вы? — закричал солдат, который предложил им укрыться на подъемном мосту.
— Напоить несчастного, — бросила через плечо Фьора. — Этот человек — пленник. Он не осужденный!
Под мощным напором животного толпа расступилась, не оказывая почти никакого сопротивления. Эта женщина, такая красивая и, как видно, в скором времени готовящаяся стать матерью, внушала всем уважение. Однако один из охранников вдруг воспротивился:
— Что вы здесь делаете? Прочь отсюда!
— Я друг короля Людовика. Сегодня мы отмечаем его праздник, и я хочу предложить этому несчастному немного вина. У вас есть какие-нибудь приказания, запрещающие это сделать?
— — Нет, но…
— У вас есть приказ, который помешал бы вам принять кувшин вина? Вы и ваши товарищи, должно быть, тоже хотите пить.
Ваша задача выполнена, так выпейте за мое здоровье. Я не отниму у вас много времени!
В ее тонких пальцах заблестели золотые монеты. В изумлении солдат пристально на нее посмотрел.
— Кто вы? — запинаясь, проговорил он. — Вы прекрасны, как Дева Мария, добрая госпожа!
— Кто я, не имеет значения. Я дала обет оказывать помощь тем, кто в ней нуждается. Могу ли я подойти к пленнику?
Толпа, которая прежде гудела и бранилась, затихла, усмиренная необычным видом этой одетой в голубое молодой женщины, спокойным взглядом ее серых глаз и властными манерами, свойственными лишь знатным дамам. Наблюдать за ней, в конце концов, было интереснее, чем завывать и бросаться капустными кочерыжками в закованного в цепи человека, который, казалось, этого не замечал.
Сержант отошел в сторону:
— Как вам будет угодно, благородная госпожа… Но только на несколько минут!
Фьора была уже возле клетки, она оказалась на одном уровне с пленником благодаря тому, что сидела на муле. Чтобы приостановить его движение, она ухватилась за одну из перекладин:
— Возьмите это вино, мой друг, и выпейте его!
Звук ее мягкого голоса проник сквозь толщу отчуждения, которым этот человек отгородился от всего мира, чтобы никого не видеть и не слышать. Он приподнял голову, опущенную на руки, показав свое исхудавшее, но такое знакомое Фьоре лицо.
— Матье! — прошептала она, в то время как пленник быстро схватил запотевший кувшинчик и стал из него с жадностью пить. — Матье де Прам! Но как вы здесь очутились? Где Филипп?
Услышав свое имя, несчастный вздрогнул и взглянул на нее поверх кувшина. В глазах его была скорбь.
— Умер!.. — произнес он наконец. — Его взяли… как мятежника, в Дижоне… и казнили. Я хотел поднять народ, чтобы спасти его от эшафота. Вот за это меня и схватили.
На какое-то мгновение воцарилось глубочайшее молчание.
С остановившимся сердцем Фьора взглянула на закованного в цепи человека. Ей показалось, что голос ее, ставший вдруг странно беззвучным, доносится откуда-то издалека.
— Умер? Вы хотите сказать… что его убили?
— Да, люди короля. Губернатор Дижона, сир де Краон! Сам я не видел, как он умирал, меня увели до казни… но он уже был на эшафоте… Простите меня! Вы помогли мне, а я причинил вам боль.
Фьора уже ничего не слышала. Вокруг нее все закачалось.
Пронзительно синее небо, флюгеры замка, перекладины клетки и взволнованное лицо молодого пленника, который расширенными глазами смотрел, как она бледнеет, не в силах ей чем-нибудь помочь.
К счастью, Леонарда оказалась поблизости. Пришпорив своего мула, она в одно мгновение очутилась возле Фьоры и как раз успела ее подхватить.
— Помогите же! — вскричала она. — Разве вы не видите, что с ней обморок? Или у вас вместо сердец бесчувственные камни?
Сержант кинулся ей на помощь, а из толпы к ней уже протискивались сердобольные женщины.
— Я не должен был пускать ее! — сокрушался солдат.
— Разве можно ее удержать, если она чего захочет? Но надо признать, что ей в ее состоянии не подобало видеть этого несчастного. Не могли бы вы содержать ваших пленников в более человеческих условиях?
Раздосадованный неожиданной задержкой, солдат с беспокойством оглянулся вокруг, потом наклонился к старой даме и быстро прошептал:
— Она знает этого человека? Это ее друг?
— Да, но что вам за дело до этого?
— Не беспокойтесь! Скажите ей, что я постараюсь ему чем-нибудь помочь. Пусть она вспоминает сержанта Мартена Венана. А теперь идите к ней. Нам надо двигаться дальше!
Десятки услужливых рук помогли снять Фьору с мула и отнести в трактир на улице Ле — Карруа, где только что они ужинали.
Флоран, обезумевший от тревоги, сжимал ее похолодевшую руку. Сержант отдавал распоряжения, и Леонарда, обернувшись к нему, спросила:
