— Что за чушь? — вспыхнул праведным гневом Волоцкий. — Я никогда не хотел, чтобы господин Кекин оставил нас, по крайней мере, до твоего полного выздоровления. Это хорошо известно Нафанаилу Филипповичу.
— Да, это так, — подтвердила слова графа Натали. — И все же именно вы, пусть невольно и, конечно, без всякого злого умысла подсказали возможность удаления господина Кекина. Помните, когда я, но не теперешняя, а находящаяся в полном здравии, просила вас в очередной раз выгнать Нафанаила Филипповича из дому? И вы в очередной раз отказали в этой просьбе, заявив, что господин Кекин честный и благородный человек, и отказывать ему от нашего дома нет причин?
— Да, — подтвердил граф, — все именно так и было.
— А потом она, — продолжала Натали отделять себя просветленную от себя же иной, — спросила вас, что бы было, если бы вы вдруг разуверились в вашем госте? Тогда вы прогнали бы его из дома? «Ну, если бы он совершил какой-нибудь бесчестный поступок», — произнесли вы не очень уверенно, но все же произнесли. Это означало одно: уличенный в каком-либо бесчестии господин Кекин скорее всего был бы выдворен из нашего дома. Мне, то есть ей, эти ваши слова запали в душу, и, немного подумав, она решила искусственно создать ситуацию, которой бы Нафанаил Филиппович был бы скомпрометирован и перестал бы являться в ваших глазах честным и благородным человеком. Она поделилась этой идеей с господином Блосфельдом, который охотно взялся воплотить ее в жизнь, потому что…
— Чушь! — воскликнул Эмилий Федорович, избегая встречаться с разгневанным взглядом графа. Зато он поймал на себе взгляд доктора, который, подняв от пола глаза, немигающим взором смотрел на него, и еще не ясно было, какой из этих взглядов был опаснее и страшнее. — Наталия Платоновна вполне может ошибаться в своих провидениях. К тому же есть свидетель, который видел, как господин Кекин входил и выходил из кабинета его сиятельства.
Все взоры оборотились на горничную Анфиску. Та стояла ни жива ни мертва, и восковая бледность, расплывающаяся по ее лицу, яснее ясного говорила о том, что еще немного, и бедная девица лишится чувств.
— Я… я… — попыталась она было что-то сказать, но у нее недостало для этого сил, и она безвольно опустила руки и уронила голову на грудь.
— Нет у вас никакого свидетеля, господин Блосфельд, — с гримасой брезгливости, так знакомой Нафанаилу Филипповичу, произнесла Натали. — Разработав со своей матушкой план, как оболгать господина Кекина, вы сами подкинули в его комнату векселя отца, вами же у него выкраденные, и подговорили горничную стать вашим свидетелем за пятьдесят рублей, которые, кстати, вы ей так и не отдали.
Она замолчала, переводя дыхание. Действительно, слов ею было сказано уже слишком много. Но она продолжила:
— Я знаю, Фаня, у тебя в голове вертится вопрос: зачем весь этот сыр-бор понадобился господину Блосфельду и его матушке?
— Ты знаешь, мне не особо-то и хочется это знать, — ответил графине Нафанаил Филиппович.
— Да, я тебя понимаю, — улыбнулась ему Натали. — И все же послушай, чтобы, как говорят твои знакомцы господа литераторы, расставить все точки над «i».
— Как скажешь, — не стал спорить Кекин.
— Дело все в том, — начала графиня, — что господин Блосфельд, руководимый своей матушкой, однажды уже просил у отца моей руки. Папенька не сказал ни да, ни нет, сославшись на мою болезнь, однако допускал возможность такого брака, если бы у меня не было никакой возможности выздороветь. К тому же, когда моя болезнь стала усиливаться, несколько потенциальных женихов, до того крутившихся возле меня и называвших себя моими поклонниками, как-то быстро растворились. Ну, кому нужна впадающая в ясновидение девица, читающая мысли и видящая все намерения окружающих ее людей насквозь? Сие хорошо раз-другой для любопытствия, а потом это просто раздражает и становится невыносимым. Это равно, что жить постоянно голым. Примерно с полгода назад папенька имел со мной разговор, в котором сообщил мне, что господин Блосфельд ищет моей руки. Я ответила категорическим отказом. Но Эмилия Федоровича и Августу Карловну сие нимало не смутило, и они продолжали ждать нового подходящего момента. Эти господа, надо признать, очень терпеливы. К тому же папенька мечтал о внуке, ведь бывает же, что у больных людей рождаются здоровые дети. Тогда российская ветвь Волоцких не пресеклась бы и продолжалась, пусть и по женской линии. И, не появись ты, атаки со стороны семейства Блосфельдов на папеньку и поползновения Эмилия Федоровича относительно моей руки продолжались бы непременно. Возможно, они даже добились бы своего. Папенька пожалел бы меня по причине возможной смерти, так и не познавшей любви, и дал бы свое согласие, а я пожалела бы папеньку, и согласилась бы на брак, лишь бы утешить его на старости лет. Но с твоим появлением, планы Эмилия Федоровича и Августы Карловны стали рушиться, а уж когда появилась надежда на мое выздоровление, в чем я теперь совершенно уверена, сии господа решили остановить процесс моего исцеления, избавившись от тебя посредством наветов и лжи.
Она облегченно вздохнула и открыла глаза.
— Вот, собственно, и все.
Минуту-другую все сидели молча.
— Да-а, — протянул граф и виновато посмотрел на Кекина. — Надо признать, что я попался на удочку, как какой-нибудь… старый осел!
Он поднялся с кресла и подошел к Нафанаилу Филипповичу.
— Дорогой друг, — опустил он голову, — несмотря на столь ужасные и незаслуженные оскорбления, нанесенные вам мною, я все же остаюсь с надеждой, что вы меня сможете простить.
Говорил граф долго, и было видно, что совершенно искренне. Он корил свою собственную слабость, ни в коей мере, конечно, не извиняемую ловкостью и хитростью злобных наушников, но все же достойную снисхождения, ибо, уделяя все внимание своей бедной дочери, он лишился прозорливости в окружающих его людях.
Несколько раз он порывался обнять отставного поручика, и лишь глубокое чувство вины, верно, помешало ему сделать это; он называл Кекина своим лучшим другом, единственным на свете, коему он может доверить все, что есть у него на сердце, клялся в беспредельной признательности и заклинал никогда не покидать Натали и его.
Закончилась тирада графа протянутой рукой, которую тронутый извинениями Кекин пожал без всяких усилий со своей стороны. Эмилий Федорович в тот же день был рассчитан и вместе с Августой Карловной выдворен из дома, Анфиска же разжалована в дворовые девки и сослана в самую дальнюю деревню.
Мир в доме графа был восстановлен.
14
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
