вдруг неестественно широко распахнулись. В них мелькнул неподдельный, животный испуг. Секундный, но яркий, как вспышка света в темноте. И всё встало на свои места. Она не просто хитрила. Она что-то нашла. Что-то, чего боялась бы потерять. Её реакция сдала её с головой.
Так. Значит, так.
Я сделал последний шаг и теперь нависал над ней, заслоняя собой свет от лампы. Она сидела, а я стоял, и разница в наших положениях, в нашей силе стала вдруг осязаемой, как стена между нами. — Ты изучаешь меня, землянка? — спросил её. — Копаешься в данных, пытаешься понять, как мы устроены? Зачем? Чтобы найти нашу слабость?
Она попыталась отвести взгляд, сглотнула, но затем, с видимым усилием, снова подняла его на меня — уже с вызовом, но тот испуг ещё читался в самой глубине, выдавая её. — Разве это ненормально? — её голос дрогнул, но она прикрыла это покашливанием, и снова с вызовом начала. — Интересоваться миром, в котором оказалась? Я хочу понимать, где нахожусь. С кем имею дело.
— Для чего, Лера? — я наклонился чуть ниже, заставляя её запрокинуть голову, чтобы видеть моё лицо. — Для чего тебе это понимание? Для побега? Или для чего-то ещё?
Я медленно протянул руку и обхватил её подбородок пальцами. Её кожа была на удивление мягкой и тёплой. Она вздрогнула всем телом, но не отодвинулась. Её глаза пылали, отражая тусклый свет лампы. — В любопытстве нет ничего плохого, — продолжил я, глядя прямо в них, не позволяя ей отвернуться. — Но есть черта, которую переходить нельзя. Ты перешла её и соврала.
Я видел, как по её горлу пробежала судорога, как участилось дыхание. — Хочешь изучать? — я наклонился ещё ближе и почувствовал исходящее от неё тепло. — Спроси. Я дам тебе материалы. Расскажу. Покажу всё, что захочешь знать. Но только не обманывай меня.
Я отпустил её подбородок, позволив ей откинуть голову, но не отступил ни на шаг, продолжая держать её в поле своего влияния, своей воли. — Я враньё не люблю. И презираю. Запомни это.
Я не отступил ни на шаг, продолжая ощущать её быстрое, птичье дыхание. Мои пальцы всё ещё чувствовали тепло её кожи, её испуг и её вызов — странная, головокружительная смесь, которая и мне кружила голову тоже.
— Я даю тебе выбор. Честность или ложь.
Я выпрямился во весь рост, и она тут же оказалась в моей тени, маленькая и хрупкая. Её глаза снова расширились, но теперь в них читалась не просто испуганная готовность к бегству, а нечто более глубокое — осознание.
— А сейчас, — произнёс я, — ты идёшь в мою постель. Раздетая.
Она попыталась сжать губы, поднять подбородок в немом протесте, но я видел, как дрожь пробежала по её рукам, сжимавшим край койки.
— Или, — я сделал паузу, давая этим словам обрести нужный, железный вес, — я сниму с тебя всё сам. До последней нитки.
Тишина повисла густая, звенящая. Она замерла, словно испуганный детёныш перед вспышкой фотонного заряда. Я видел, как в её голове проносятся мысли, оценки, попытки найти выход там, где его не было. Её взгляд метнулся к выходу, на мгновение задержался на моём лице, ища хоть каплю снисхождения и не найдя её.
— Выбора нет, Лера, — окончательно расставил все точки я. — Есть только вопрос — как это произойдёт. Твоё упрямство против моей воли. И мы оба знаем, чем закончится эта борьба.
Я протянул к ней руку, давая ей последний шанс. Последнюю возможность сохранить хотя бы призрачную видимость собственного достоинства.
— Решай.
Глава 19. Раздевайся
(Лера)
Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспомощно. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Выбора нет. Он был прав. Я знала это. Знала каждой клеткой своего тела, которое до сих пор помнило железную хватку его рук, его подавляющую силу.
Не уступай. Нельзя уступать, — яростно шептал какой-то внутренний голос, последний оплот моего сопротивления. Если уступишь сейчас, всё кончено. Станешь вещью. Игрушкой.
Но другой, более холодный и рациональный, тут же парировал: Он сдержит слово. Он сделает это силой. И это будет унизительнее. Больнее. Ты потеряешь всё, даже призрачную иллюзию контроля над ситуацией.
Его рука всё ещё была протянута ко мне. Не для удара. Не для захвата. В ожидании. В этом жесте была какая-то дьявольская учтивость, которая бесила ещё сильнее. Он давал мне возможность согласиться на собственное унижение. Сделать это самой.
Я смотрела на его ладонь. Широкую, с грубыми пальцами, покрытую паутиной бледных шрамов. Руку, которая могла сломать меня пополам. И которая сейчас ждала моего решения.
Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Гордость кричала «нет». Инстинкт самосохранения, холодный и отчётливый, нашёптывал: «Выживай. Любой ценой».
Я заставила себя поднять взгляд на него. На его каменное, невозмутимое лицо. В его серых глазах не было ни злобы, ни торжества. Был лишь абсолютный, тотальный контроль. Он знал, что я сломлюсь. И ждал этого.
Моя собственная рука дрогнула. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки стыда и ярости. Это была капитуляция. Самая горькая из возможных.
Медленно, будто против воли, я подняла свою руку и вложила ладонь в его.
Его пальцы сомкнулись вокруг моих. Негрубо. Твёрдо. Тепло его кожи обожгло меня.
Он коротко кивнул, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, что можно было принять за удовлетворение. — Хорошая землянка. Умница.
Эти слова прозвучали как пощёчина. Хуже, чем ругань. Он хвалил меня за покорность. Как дрессировщик — животное, выполнившее команду.
— А теперь, — его голос не изменился, оставаясь ровным и властным, — раздевайся.
Он отпустил мою руку, продолжая смотреть мне в глаза, как бы напоминая, кто здесь хозяин.
Я отвела взгляд от его лица, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. Мой взгляд упал на застёжку на плече платья. Простую, декоративную. Мои пальцы дрожали, когда я потянулась к ней другой, свободной рукой.
Я чувствовала его взгляд на себе. Пристальный, тяжёлый, изучающий каждый мой жест, каждую эмоцию на моём лице.
Я расстегнула застёжку. Тонкая ткань платья ослабла на плече. Потом я потянулась ко второй, на другом плече. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Казалось, прошла вечность, прежде чем платье окончательно ослабло и начало медленно сползать вниз, обнажая кожу.
Я не смотрела на него. Я смотрела куда-то в пространство за его спиной, пытаясь отключиться, уйти в себя. Но его присутствие было слишком весомым, слишком физическим. Я чувствовала его дыхание, слышала тишину, которую нарушал только шелест ткани.
Платье упало
