Джорджине тогда показалось, что хуже их жизнь быть уже не может, но тут произошло событие, окончательно сломившее ее.
За неделю до двенадцатилетия Джорджины мама сказала ей:
– Давай устроим настоящий праздник. Созовем всех твоих друзей и подружек, чтобы наш дом вновь наполнился смехом и весельем.
Они вместе написали и разослали приглашения, составили меню для праздничного стола, выбрали пирог и купили новые платья – все как в прежние счастливые времена. Джорджина была на седьмом небе от счастья.
В пятницу, в свой день рождения, она с трудом дождалась окончания уроков и помчалась домой. Гости были приглашены на пять часов. Вбежав в дом, Джорджина позвала маму. Никто не ответил. Она влетела в гостиную, ожидая увидеть комнату в праздничном убранстве, украшенную разноцветными воздушными шариками, которые купила мама, с огромным праздничным пирогом посреди стола, уставленного всяческими лакомствами. Но в гостиной было пусто.
Бедная Джорджина остолбенела. Она не верила собственным глазам. И она даже не сразу увидела мать, которая распростерлась, постанывая, в огромном кресле с изогнутой спинкой. Не помня себя, Джорджина кинулась к ней:
– Мама, вставай! Мамочка, проснись же!
И тут она увидела рядом опрокинутый стакан с лимоном и ощутила резкий запах перегара.
– Ты опять напилась! – в сердцах выкрикнула девочка. – Ты погубила мой праздник! Ненавижу тебя!
Но мать ничего не слышала. Джорджина влетела в кухню и чуть не закричала от горя – пирог был сожжен, а упаковку воздушных шариков так никто и не раскрыл.
Час спустя, вернувшись домой раньше обычного, отец увидел зареванную Джорджину, которая из последних сил надувала разноцветные шарики. Он на руках отнес жену в спальню и помог дочери навести порядок на кухне. Праздник не состоялся ни в тот день, ни в другой.
Когда отец Джорджины обзвонил всех приглашенных и отменил торжество, он вернулся и обнаружил, что дочь его продолжает как ни в чем не бывало надувать шарики.
– Хватит, Джорджи, – мягко сказал он, отбирая у нее шарик. – Праздника не будет. Твоей маме плохо. Очень плохо.
Джорджина с недоумением посмотрела на него.
– Почему ты так говоришь? – спросила она. – Ты ведь знаешь, что она просто пьяна. Я не ребенок и сама все понимаю. Наша мама – алкоголичка, она испортила лучший день в моей жизни. Я ее ненавижу. – И разрыдалась.
– Поверь мне, доченька, наша мама очень больна, ей плохо, очень плохо, – повторил отец. – Когда-нибудь ты это поймешь. Она пьет, чтобы забыться.
– Да, чтобы забыть про меня и про мой день рождения! – взвизгнула Джорджина, давясь слезами. – Она все время напивается, и от нее ужасно пахнет. Я ее ненавижу! Не хочу ее больше видеть!
Прошло десять месяцев, и мамы не стало. Все это время она пыталась скрыть от детей, что у нее рак, причем в запущенной стадии. Метастазы поразили многие ее органы, она испытывала мучительную боль, но держалась до последнего, лишь бы дети ничего не заподозрили.
Ей казалось, что детям будет легче перенести страшную потерю, если они перестанут ее любить. Так и произошло. К тому времени как их мать умерла, детям казалось, что они давно ее лишились.
До самого дня похорон Джорджина не ходила в школу, оставаясь дома. Почти все это время она проводила в комнате матери у трюмо. Перепробовала все духи, рассматривала косметику, примеряла драгоценности. Здесь она чувствовала себя ближе к маме, к прежней маме. Повсюду она ощущала родной запах. И еще там висела фотография, сделанная в день, когда родители обручились. Мама на ней выглядела самой прекрасной женщиной на свете, и Джорджина мечтала, что когда-нибудь станет такой же.
На похороны детей не пустили, отправив на несколько дней к тете. Когда же они вернулись домой, о покойнице там уже ничто не напоминало: фотографии, одежда, предметы личного обихода – все исчезло.
Несколько месяцев спустя, когда Джорджина проснулась среди ночи вся в слезах, на ее кровать присел отец.
– Я уже совсем забыла, как разговаривала мама, – пожаловалась она. – Забыла ее запах, не помню даже, как она выглядела.
На следующее утро, проснувшись, Джорджина увидела на своей тумбочке ту самую мамину фотографию, которую любила больше остальных, и наполовину использованный флакончик духов. Отец ни словом об этом не обмолвился.
Чувство вины не покидало Джорджину и ее брата еще долгие годы.
Почему умерла именно моя мама? Почему не бабушка? Или не я? Как она могла бросить меня на произвол судьбы? Знай я наперед, что случится, была бы с ней поласковее. Простит ли она меня когда-нибудь за те ужасные слова, что я ей наговорила?
Сама Джорджина простила маму давным-давно. Теперь же, сидя на лоджии со стаканом вина, она молила Бога, чтобы и мама ее простила.
Рано утром ее разбудил телефон. Звонил Майкл. Была суббота, шесть утра, и яркие солнечные лучи уже пробивались сквозь белые жалюзи на окне.
– Она украла у нас еще одну «бомбу»! – возвестил Майкл.
– Кто? – оторопев, спросила Джорджина, пытаясь стряхнуть с себя сон.
– Эта стерва Шэрон, кто же еще! – взбешенно проорал Майкл.
В течение нескольких недель их фоторепортеры караулили телезвезду, ведущую популярного шоу, пытаясь уличить ее в супружеской неверности, и наконец долгие ночные бдения принесли желанные плоды. Во время очередной командировки мужа телезвезды фоторепортер подстерег влюбленную парочку в пять утра. Любовник выходил из ее дома, а теледива, в одной ночной рубашке, едва прикрывавшей пупок, легкомысленно вышла на улицу, чтобы поцеловать дружка на прощание. Снимки получились грандиозные.
И вот только что, по словам Майкла, эти фотографии вкупе с разоблачительной статьей появились на первой полосе газеты Шэрон.
– Она за это поплатится, – процедила Джорджина, побелев от гнева.
У Келли было несколько жизненных принципов. Один из них звучал так: «Раздевайся наповал». Стоя перед высоченным, во всю стену, зеркалом, она любовалась собой.
Она прекрасно знала, что в новых туфлях на толстенных платформах будет возвышаться над Дугласом на целую голову, однако туфли эти придадут ее ногам особую прелесть, а именно женские ножки всегда были и оставались главной слабостью Дугласа. Черные чулки от Уолфорда и ручной выделки лиф подчеркивали изысканную эротичность ее наряда.
Невероятно, подумала Келли. Дуглас не заметил, как изменилась форма ее груди, пока не получил астрономический счет из нью-йоркской клиники, где Келли делали операцию. Как ни демонстрировала ему Келли обновленный бюст, Дуглас упорно не обращал на нее внимания. Черт бы его побрал!
В коротеньком черном платье от Диора, купленном в Париже неделю назад, Келли и впрямь выглядела сногсшибательно. Она обладала редким даром одеваться крайне вызывающе, почти на грани бесстыдства, но никогда ее не переходила. Водитель Дугласа уже позвонил ей снизу, готовый везти в «Савой».
