— Выглядишь на миллион баксов, — отметил он.
— Столько и стою.
— Волосы рыжие чтобы Их позлить? Помню, мол, про Рея. Придет время — счет предъявлю.
Она не ответила, но Неуязвимый и не ждал ответа. Он хорошо знал Сольвейг, ее жутковатую и печальную историю и непримиримый характер. Догадка его попала не пальцем в небо, не в бровь и даже не в глаз, а прямо "в яблочко". И то, что она промолчала, служило тому лучшим подтверждением.
— Не слишком задорно? — осторожно спросил он, — Ты и так действуешь на Них как красная тряпка на быка.
— Ну, значит цвет волос ничего не изменит. А мне так легче. Как в бой идти под знаменем. Не так страшно, если вдруг…
— Впервые слышу, что тебе бывает страшно, — удивился Неуязвимый, — мне всегда казалось, что ты на этот счет железная.
— Просто скрытная. Как не бояться. Я же живая.
От этих простых и ничего не значащих слов Неуязвимый скривился, как от боли. И, заметив это, Яна отбросила дипломатию.
— Почему?!
— Почему я сошел с ТРАССЫ? — уточнил Неуязвимый с непонятным равнодушием, — А почему бы нет? Наверное, я слишком стар, чтобы носится на мотоцикле под пулями Черных Фронтиров. Стар душой. Слышала когда-нибудь такой диагноз? Врачи его не признают, главным образом потому, что это не лечится. Я удивил тебя, Сольвейг? — он мазнул по ней пытливым взглядом, но она не заметила. Яна была растеряна.
— Не думала, что когда-нибудь услышу от тебя такое. От кого угодно — только не от тебя. Я была уверена, что если кому-то и суждено узнать, где кончается асфальт, то это будешь ты.
— Я устал.
— Усталость лечится отдыхом.
— Эта усталость не лечится. А асфальт… он не кончается нигде. Только глупец мог не понять этого раньше. Бесконечная призрачная ТРАССА и вдоль нее миражи городов, которые как дым рассеиваются за спиной. В чем смысл стремления вперед — в том, чтобы куда-то попасть, не так ли? Но мы никуда не идем. Вернее, идем в никуда. А ТРАССА наматывается на наши колеса и нам уже не вернутся назад. И однажды, когда мотор ужа начинает понемногу перегреваться, ты спрашиваешь себя: а стоит ли?
Примятую траву ворохнул ветер. Короткие, мягкие волосы Неуязвимого метнулись, было, за ним… Он не поправил их. Солнце спряталось в серых войлочных тучах. Похоже, собирался дождь.
— Если бы я не знала тебя, я бы подумала, что Они платят тебе за агитацию и пропаганду, — фыркнула Яна.
— Они, — подхватил Неуязвимый с непонятной интонацией. Чем то средним между яростью и… сочувствием, — Враги! А, в сущности, что Они нам сделали уж очень плохого, чем Они обидели нас до того, как мы вступили в эту войну. А после… Они всего лишь защищали свой дом, которому мы несли гибель, разве не так? Признайся в этом хотя бы себе, Сольвейг, и тогда, возможно, тебе уже не покажется кощунственной мысль, что твой враг заслуживает победы не меньше, чем ты. И тоже не хочет умирать. Любой. Даже Черный Фронтир. Слышать подобную "проповедь любви" из уст Неуязвимого, который в свое время… Яна не выдержала и зла рассмеялась:
— Нашел, кого жалеть. Им платят с головы. Идет война, Род.
— А кто ее начал?
Солнечный луч прорезал «войлок» и хлестнул по глазам. Она зажмурилась, мотнула головой.
— Они не имели права перегораживать ТРАССУ!
— Даже если она прошла по их домам? — быстро спросил Неуязвимый.
Она нашлась не сразу. Глядя, как над острыми, черепичными крышами медленно расходится ватная муть и ширится кусочек ярко-голубого неба, Яна пыталась зацепить упорно ускользающую мысль. Что-то не то творилось с шефом… непонятное, в то же время как будто смутно знакомое…
— Сольвейг, паскудная правда в том, что в такой войне не может быть правых и виноватых. А солдаты ТАКИХ войн делятся не на завоевателей и патриотов, а на мертвых и еще живых… Может быть я и вправду лучший из вас, но даже лучшие из лучших со временем устают класть трупы штабелями. А цель оправдывает средства лишь до тех пор, пока ты не соприкоснулся с этими «средствами» вплотную, не увидел своими глазами, руками не почувствовал их разумную, четко рассчитанную БЕСПОЩАДНОСТЬ. Яна давно слушала его с сомнением. Не то, чтобы сомнения вызывали его слова, их справедливость и логика, время от времени такие мысли посещали всех и Страж знал об этом. Поэтому, уходя, все они в обязательном порядке проходили инициацию Великим Зеркалом. Не для того, чтобы избавиться от сомнений. Сомнения — часть мыслительного процесса и очень большая часть, а Стражу и той силе, которой он преданно служил не нужны были ни идиоты, ни послушные роботы. На Перекресток приходили сознательно, понимая, куда идут и зачем. И жесткий свет Великого Зеркала не избавлял от человеческих слабостей, но давал силу держать их в узде. Во всяком случае, о ТАКОМ трассовики вслух не говорили, это считалось дурным тоном. Возможно, Неуязвимый излагал свои мысли… Но как он умудрился их облечь в чужие слова, если не пел с чужого голоса…
Неясная мысль обрела контур и плотность.
Неуязвимый?!
А почему бы нет?
Даже лучшие из лучших попадаются. Как там в скандинавском эпосе: "Не хвались силой — встретишь более сильного, не хвались хитростью — встретишь более хитрого, не хвались мудростью — встретишь более мудрого".
— Почему ты молчишь? — вдруг спросил он, — почему не возражаешь мне?
— А тебе хочется, чтобы кто-нибудь разбил вдребезги твою упадническую философию?
В глазах Неуязвимого взметнулся странный всполох… Но это длилось всего мгновение.
— Я устал, Сольвейг. Мне не доехать туда, где кончается асфальт. Я помню нашу песню и помню тех, кто пел ее до нас, но есть и другая, тоже очень старая песня: "Помоги мне птица, я болен печалью. Отнеси на небо, в мои детские сны. Мне не надо неба. Мне не надо Рая. Я хочу проснуться вдалеке от войны."…
Он изменился. Если б не песня, Яна бы ни за что не поверила, что перед ней Неуязвимый. Он был по-прежнему силен, гибок и страшен своей, скрытой до времени мощью, но не было в нем того стального стержня… Воли? Веры? Бог знает чего, но не было его, а без него не было и Рода Шривера, Неуязвимого.
Кончился Неуязвимый.
— Жалкое зрелище, — фыркнула Яна и медленно поднялась. Он не остановил ее. Она остановилась сама.
— Трое наших сошли с ТРАССЫ так же как и ты, — тихо, зловеще произнесла она и Неуязвимый почти против воли поднял голову.
— Еще два месяца назад их было трое. Жалких, как ты, потерянных, спившихся до глюков, но живых. Две недели назад я получила сообщение о последнем: Дине Фарре. Он продержался дольше всех. Утром его подруга нашла Дина в ванной. Он плавал в собственной крови. Он вскрыл вены. Сохранилась записка. Знаешь, что в ней было?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
