нуждается во мне, — прошептала она.
— А что насчёт тебя, Хоуп? — спросил я, проводя большим пальцем по её щеке. — Чего хочешь ты?
Она долго молчала, прежде чем, наконец, открыла глаза и посмотрела на меня. — Его.
Её голос был холодным, ледяным, когда она отдёрнула себя от меня и бросилась к входной двери.
— Бежишь, Хоуп Картер? — крикнул я ей вслед, обжигаемый её отказом. — Думал, ты ненавидишь кардио?
Я не просто думал — я знал это.
Я знал об этой женщине многое.
Например, что она ненавидит всё, что хоть отдалённо напоминает физические упражнения, и какой именно шампунь она использует, чтобы усмирить свои непослушные кудри — тот самый с запахом клубники в розовой бутылке за сорок чёртовых долларов.
Я знал, что она не выносит, когда на её телефоне остаются непрочитанные уведомления, и что она грызёт ногти, когда нервничает.
Я знал о её странном увлечении призраками и пристрастии к дешёвым телешоу.
Я знал, как она пьёт кофе — чёрный с двумя ложками сахара — и что её любимые конфеты с карамелью.
В отличие от того человека, к которому она возвращалась, я потратил время, чтобы узнать её.
Я не был идиотом.
Я понимал, что на кону был брак.
Но для меня это было дерьмо.
Она пыталась спасти то, что уже невозможно спасти.
Чёрт возьми, моё плечо всё ещё было мокрым от её слёз из-за него.
Даже если забыть о том, как меня к ней тянуло, меня бесило, что его возвращение стоило мне подруги.
Хоуп была первой женщиной за десять лет, к которой я почувствовал что-то настоящее, и она ушла от меня.
Хуже того — она смирилась.
Я ненавидел ее за это.
— Если ты не можешь уважать тот факт, что я замужем, тебе нужно держаться от меня подальше, Хантер, — предупредила она, прежде чем исчезнуть в доме.
Уважать тот факт, что она была замужем?
Какой же это бред.
Я остался снаружи, когда Хоуп ворвалась в дом, борясь со своей совестью и каждой другой хреновой ошибкой, которую я когда-либо совершал. Холодный, пронизывающий воздух раннего февральского утра ударил меня, жаля глаза и замораживая все остальное внутри меня.
Молча я вытащил пачку сигарет из кармана джинсов и закурил. Я всегда больше всего наслаждался первой сигаретой дня. Стоя снаружи, на свежем воздухе, без четырех стен и решеток, окружающих меня.
Ну, я не ложился спать прошлой ночью, но недосыпание давало мне тот же кайф, а напряжение в груди от каждой затяжки, то покалывающее головокружительное чувство, охватывающее меня на мгновение, – черт возьми, мне это нравилось.
Выдыхая облако дыма, я стряхнул немного пепла на свежевыпавший снег и вспомнил последний раз, когда стоял на этих ступенях.
Это была ночь, когда Тиган пыталась утопиться.
Ночь пожара.
Ноа чувствовал себя виноватым за то, что произошло той ночью, хотя не должен был. Осматривать логово Джей Ди было моей идеей. Убрать их тоже было моей идеей. Все это было на мне.
Чувствовал ли я раскаяние?
Ни капли.
Но мне не нравилось слишком много думать об этом.
О том, насколько темным я стал.
О том, как легко я мог отнять жизнь и не испытывать к этому чувств. Думаю, тот путь, по которому меня провела жизнь, вылепил меня таким, какой я есть сейчас.
В тюрьме выживают только сильнейшие, и за одиннадцать с лишним лет, что я провел там, я превратился в чертового льва – у меня не было выбора.
Ее драгоценный Джордан был не единственным на планете, кто прошел через ад и выбрался с другой стороны. Жалел ли я его теперь, зная, что он пережил? Конечно. Я был человеком. Но он был не единственным, кому выпали паршивые карты.
Изнасилование – не слово, которое могло меня шокировать. Я пережил одиннадцать лет в государственной тюрьме, полной кровожадных ублюдков, которые не задумывались бы дважды, прежде чем разорвать парню задницу, чтобы получить свое удовольствие. Ножевые ранения, избиения и изнасилования были слишком привычны для заключенного, отбывающего срок – для восемнадцатилетнего пацана. То дерьмо, что я видел, те больные ублюдки, которых я встретил, черт возьми, я удивлен, что выбрался оттуда с сохранившимся рассудком.
Плохие вещи происходят все время.
Посмотрите на Ноа.
Боже, посмотрите на меня.
Я видел, как моя девушка умирает. Я отнял жизнь у человека, который ее у меня забрал. И за прошедшие годы я убивал снова – больше людей, чем у меня пальцев на руках, чтобы их сосчитать. Я совершал дерьмовые поступки за свои двадцать девять лет. Очень дерьмовые поступки. И мне приходилось жить с этим. Каждый день. Каждую ночь.
Ноа был в меньшинстве там. Может, три-четыре парня на нашем блоке были действительно невиновны. Я не был одним из них. Нет, я был виновен по всем пунктам. А те, с кем мы жили бок о бок? Черт возьми, это были страшные люди...
Из-за пожара возвращение на Холм для меня было невозможным. Копы все еще искали поджигателя, а мне нужно было держаться подальше, пока все не уляжется. Я не мог рисковать. Так что последние сколько-то недель я провел в паршивом мотеле в городе, затаившись и держась подальше от неприятностей.
До сегодняшней ночи.
До тех пор, пока она не позвонила мне, и я не услышал страх в ее голосе. Я сел в машину и помчался обратно к ней быстрее, чем мой разум успел перечислить мне все причины не делать этого.
Я даже не знал о том алиби, которое она нам обеспечила, пока Ноа не рассказал мне сегодня.
Хоуп сказала копам, что я был с ней в ночь пожара. Более того, она не просто сказала, что я был с ней. Она придумала очень детализированную историю для детектива, который ее допрашивал, включавшую то, что она спала – или не спала – в моей постели той ночью. Она пошла на огромный риск ради меня и Ноа той ночью, и, черт возьми, это только сильнее разжигало мое желание к ней.
Я знал, что мне нужно отступить. Я напугал ее раньше. Она не была готова ко мне. Но она просто соглашалась на это. Делала это, потому что ей было жаль этого парня. Черт, мне тоже его было жаль.
Но недостаточно, чтобы уступить.
Я просто должен был запастись терпением. Давить на нее было бы ошибкой. Она была упрямой и верной.
Но это
