новой хиромантии, которая, выявляя скрытые силы, способна определить судьбу человека.
Заметки философа для гравера: «Пейзажи»[153]*
Введение в динамику пейзажа
Хоть гравер и не имеет в своем распоряжении цвета – сильнейшего из искушений для зрителя, – у него всё же остается шанс: он может – нет, он должен воспроизвести движение. Одной только формы будет недостаточно. Пассивное воспроизведение формы превратило бы гравера в художника с ограниченными возможностями. Но в гравюре, пронизанной энергией, штрих никогда не бывает всего лишь чьим-то профилем, или вяло прорисованным контуром, или застывшей формой. Малейший штрих в гравюре – это уже траектория, уже движение, а если гравюра хорошая, это еще и моментальное движение, без промедления, с первой попытки. Гравюра соткана из естественных движений, спокойных, завершенных, уверенных. Если всё это есть, штрих увлекает за собой массы, придает размах жестам, работает над материей, наделяет каждую форму ее силой, ее остротой, ее динамизмом. Вот почему философ, который потратил десять лет жизни, размышляя о воображении материи и о воображении сил, приходит в восторг от проникнутой активизмом созерцательности гравера и позволяет себе высказать по поводу каждой из гравюр этого сборника свои собственные соображения. Там, где царят грезы воли, позволительно надеяться, что возникшие соображения будут настолько просты, что окажутся объективными. У источника воли люди обретают самую прочную общность взглядов. Здесь художник и философ должны легко понять друг друга.
Если у поэта пейзаж – это состояние души, то у гравера это характер, волевой импульс, нетерпеливое желание воздействовать на окружающий мир. Гравер приводит мир в движение, он вызывает к жизни силы, которые наделяют формы энергией, он провоцирует силы, которые в инертном мире объяты сном. Провокация для него – творческий метод. Желая дать определение этой изначальной борьбе, этой антропокосмической битве, мы недавно предложили термин: космодрама[154], в том смысле, в каком психоанализ конструирует социодрамы, чтобы анализировать случаи соперничества между людьми. Наверное, когда человек на своем жизненном пути сталкивается с проблемами, чаще всего это происходит в социальной среде, где властвуют страсти. Но природа порой тоже может стать для нас источником проблем. Даже ее красота лишена безмятежности. Для того, кто стал участником космодрамы, мир – уже не театр на открытом воздухе, пейзаж – уже не декорация для гуляющих, не фон для фотографии, оттеняющий эффектную позу героя. Если человек желает вкусить от огромного плода, коим является вселенная, он должен в грезах видеть себя ее владыкой. В этом его космическая драма. И, быть может, в космическом плане именно гравюра быстрее всего дает нам это владычество.
Когда мы перейдем к подробному комментированию произведений Альбера Флокона, у нас будет много примеров этого драматического господства над миром. Но нам хотелось бы прямо сейчас, в известном смысле априори (поскольку мы принадлежим к не-умеренным метафизикам), дать почувствовать тотальную власть, которую получает гравер над всеми вещами, его абсолютное господство над выгравированным миром. Наверное, всякий творец форм справедливо претендует на право обитать в сотворенных им формах. Но если поэт безмятежно наслаждается обитанием в своих образах, а живописец объявляет себя светочем, сияющим в переливах красок, то гравер, внезапно обретающий власть, похоже, постоянно бунтует, стремясь вырваться за некие пределы. Во всех его радостях есть толика гнева. Настоящий гравер перед работой, во время работы, после работы, в глазах, в пальцах, в сердце ощущает покалывание: так гнев заявляет о себе. Гравирование требует этой ожесточенности, этого покалывания, резкости, язвительности, решимости. Повторяем еще раз: всякая гравюра есть проявление некоей силы. Всякая гравюра есть греза воли, нетерпение воли созидающей.
Именно эта сила, ранее таившаяся в вещах, и придает выгравированному изображению, выгравированному пейзажу его рельефность. Один художник прошлого столетия, желая охарактеризовать образ будущей картины, который он прорабатывает, который он подчиняет себе, любил повторять: «Художнику надо завести хорошие очки». А граверу нужна пара динамометров. Если точнее, он сам – универсальный динамометр, измеряющий силу толчков реальности, высоту, на которую вздыбливается забродившее земное сусло, или упругость массы объектов.
Таким образом, гравер, этот скульптор чистой страницы, во многих отношениях представляет собой антитезу философу. Пейзаж философа, мыслимый пейзаж, – плоский, непременно плоский, порой гордящийся тем, что он плоский. Не кажется ли вам странным метафизическое господство над миром, которое осознает себя лишь в моменты, когда мир далеко, когда он съежившийся, поблекший, отвергнутый, потерянный? Вот настолько же странным кажется философу то конкретное, простое, прямолинейное предложение, с которым обращается к нам гравюра!
Действительно, гравер дает нам возможность найти градации силы в том же стиле, в каком живописец учит нас различать градации цвета. Эти градации силы – в рельефе, которого мастер добился с трудом, добился чередованием крохотных черных и белых черточек, в формах, оживленных избыточным, рвущимся на волю движением.
Порой штрих – это канал для сил, он ведет к цели чью-то налаженную жизнь. А порой это стрела, она может только ранить. По сути, у гравюры особые отношения с временем – времени, в котором она существует, неведомы ни медлительность, ни вялость. В ней постоянно обостряется внутренняя борьба. Ее движения просты, но они исходят из самих источников жизненной энергии.
Пронизанная энергией, гравюра не теряет эти свои преимущества изначальной силы, когда ее укладывают на чистый лист. Воспроизведенная на белой странице, она не превращается в окаменевшее свидетельство былых приступов творческого гнева. Грезящему, готовому откликнуться на призывы образа, готовому увидеть – и захотеть, гравюра предлагает бесконечно обновляемые стимулирующие факторы. Тут взгляд, умеющий быть острым и одновременно мечтательным, побуждает к действию руку. Пусть мы ничего не смыслим в искусстве гравирования, но некий общий глубинный инстинкт помогает нам осмыслить приступы гнева как творческую инициацию. Эти отрадные, воодушевляющие приступы дают нам мужество хотеть.
И к тому же, как внятен, как мудр совет гравера – «хотеть!», – когда аргументом в его пользу служит иерархия штрихов! Ибо в гравированном пейзаже всегда соблюдается иерархия. Не имея возможности всё повторять, он должен провозглашать во всеуслышание. Поэтому, когда мы смотрим на гравюру, нам всегда кажется, что мы знаем, с чего следует начинать. Гравированный пейзаж переносит нас в первый день сотворения некоего мира. Он – первая исповедь некоего творца. Он – некое начало. А ведь начинать – исключительная привилегия воли. Кто преподает нам науку начинать, тот приносит нам в дар чистую волю.
Но если, как мы считаем, гравюра – это оперативное вмешательство человека в мир, если гравированный пейзаж – это быстрое, стремительное овладение вселенной, гравер предоставляет в наше распоряжение новые тесты, тесты воли. Гравированные
