так называемого эстетического единства. Мы видим, что порой художник выигрывает, размещая на изображении не один, а несколько моментов, притягивающих внимание. И тройственность этой гравюры превращает ее в некий волнующий вопрос. Среди вопрошаемых есть такие, кто видит здесь отчаявшегося, двояко отчаявшегося человека. У других, кто в своих грезах смотрит глубже, напротив, возникает непреодолимое ощущение, что всё начнется снова – и любовь, и работа.
Таким образом, гравюра X – это тест на мужество, срабатывающий, как особо чувствительный прибор.
XI
Пытка шахматной доской. Сон о холодном камне. Узница, чьи путы разорваны, валяется на холодном мраморе. Ее заветная цель – черный выход на волю, дверь, открывающаяся в ночь-освободительницу, ночь из темного бархата, ночь, соприкасающуюся с морем, которое вздыбил ураган.
В этом расширении пространства бытия с помощью одной лишь перспективы, выложенной из ромбов, я увидел схему грезы о лабиринте. Это действительно лабиринт без боковых стен[161], лабиринт без внешней причины, лабиринт, порожденный внутренним несчастьем. Он всего лишь борозда, оставленная долгим страданием, скорбный след гнета, претерпеваемого глубоко внутри, муки страдальца, повешенного в горизонтальном положении. Мы чувствуем, что мир шахматной доски не прощает, что он не заканчивается, что у него нет края. Черные и белые клетки так и будут продолжать свою геометрически несложную пытку. Мукам не будет конца. И всё же гравюра так прекрасна, так коварно прекрасна, что ниспровергает бессознательные психологические ценности. И только души, изрезанные глубоким внутренним лабиринтом, способны, глядя на нее, ощутить сострадание, вспомнить о теле, заснувшем в некоем неведомом шествии, о теле, которое хотело бы быть червем, угрем, змеей, выдрой, о теле, которое страдает оттого, что у него есть бедра.
XII
Человек в своих наиболее значительных проявлениях обладает космической мощью. Всякая значительная эстетическая ценность человеческого тела может поставить свою отметину на вселенную. Доказательство мы видим здесь. Это шевелюра. Она заполняет собой такой знакомый пейзаж Флокона. Мы издалека узнаем колокольни и башни; мы в сотый раз прослеживаем линию дамбы, которая цивилизует море. Но на переднем плане шевелюра раскидывает свои сети и косы. Она захватит вселенную в свои мягкие спирали, в свои нежные кольца. Мир пластичности бросает вызов миру линеарной перспективы.
И вот грезящему в масштабах вселенной, грезящему, который завершает и укрупняет любой образ, открываются космические аспекты шевелюры. Самые смелые метафоры будут здесь правдивыми. Шевелюра – это лес, заколдованный лес. Попав в нее, пальцы могут заблудиться в бесконечно длящейся ласке. Она – чаща, она – лиана. Она драгоценность, шедевр женственности. И неопровержимое свидетельство родства растительного и животного миров, мира растений и мира человека, мира растений и такого близкого ему мира женщины.
Голубое небо заполняют бесполезные спирали. Выбившийся локон обвивается вокруг цветов.
Понаблюдав за всеми этими играми завитков, вброшенных в пространство, грезящий возвращается к черным истокам шевелюры. И тогда человеческая голова обретает силу земли. Она и в самом деле принадлежит земле, ибо заимствует у этой стихии ее творческую мощь. Гравер сумел перенести нас в место, где метафоры становятся фактами. Литераторы часто называют лес шевелюрой горы, всем нам известен этот штамп. Но когда гора, покрытая волосами, появляется на гравюре, разве это не очевидная реальность?
Так гравюра с ее простотой и четкостью переносит нас непосредственно в то место, где свершаются самые стремительные превращения. И перед такой картиной у грезящего наступает состояние открытого воображения. Дважды открытого, ибо образ человека здесь открывается окружающему миру, а образ мира открывается человеческой красоте.
XIII
У поэтов, которых вдохновляет вселенная, есть бесчисленное множество метафор, где солнце сравнивается с глазом, открытым на мир. С удивительной убежденностью наше воображение утверждает: то, что светит, обладает зрением. Свет видит.
Флокон выворачивает наизнанку этот космический образ – он показывает нам глаз-пейзаж. Маленький участок человеческого лица – уже целый мир. Вдалеке виднеются брови и ресницы, словно изгороди среди полей. Внизу крохотные человечки, милые сердцу Флокона, желая поглядеть на глаз, непринужденно и неторопливо прогуливаются по пологим склонам.
Тут начинаются лилипутские грезы. Они вырывают нас из мирка льстивых иллюзий величия. Они делают нас поочередно то большими, то маленькими. И часто мы обнаруживаем, что крошечное может быть великим. Каким-то непостижимым образом огромность и мелкость становятся нам одинаково понятны и близки. Балансируя на такой простой амбивалентности, как большое-маленькое, мы получаем все дары космического воображения.
В космологии глаза Альбер Флокон обыгрывает как доминирующую метафору понятие «глазная жидкость». Для него зрачок – это колодец, а по кольцам радужной оболочки плавают парусные лодки. Дальше располагается зона прозрачности, большой резервуар слез. Но всё это такое просторное, что беды кажутся небольшими. Глаз – это мир, который глядит.
XIV
Люди с гравюр Флокона не могут умереть. Первое доказательство этого – отчаянная борьба за жизнь женщины, занесенной песком в пустыне. Второе доказательство – бахвальство бедренной кости, которая совершает свой последний подвиг на гравюре XV.
Взглянем сначала на пейзаж с песком-убийцей.
С помощью вариантов, которые демонстрируют нам расположенные рядом фигурки, легко представить, какие возможности для бунта есть у погребенной заживо женщины. Вместо чего-то надежного она в своем смятении ищет опору в ветре, цепляется за самум.
Но, быть может, не всё еще потеряно, и те, кто предается грезам силы, могут допустить двоякий исход ситуации. Их выбор определится тем, чьими союзниками они себя чувствуют – сил космоса или сил человеческих. Таким образом, эта гравюра – нечто вроде весов. Она измеряет динамическое воображение. Она высвечивает психологию бунта. Впрочем, если применить психоанализ посредством образа, можно увидеть здесь прилив сил, происходящий во сне. Судорожно сжатой руки часто бывает достаточно, чтобы вновь осознать присутствие энергии – выставленное наружу колено доказывает, что «еще не всё кончено», – а выступающий кончик груди говорит о еще не угасшей динамике надежды.
Люди с гравюр Флокона не хотят умирать.
XV
Сегодня, в эпоху абстрактной живописи, гравюра XV, где бедренная кость ходит на пуантах, может показаться неким абстрактным вариантом «пляски смерти».
На дамбе Флокона, после ухода рабочих, кружится вихрем человеческая кость. Она устраивает в центре мира новое завихрение. Это она подняла пыльную бурю, которую мы видим на горизонте, это она запускает земные кометы в лицо небу.
Рядом с брошенными орудиями труда она выглядит как активное существо. Она – тяжелая, но быстрая кувалда, которая продолжает утрамбовывать насыпь, когда ничто на свете уже не живет, чтобы работать.
И еще: она явно испытывает радость от того, что, располагаясь между двумя сочленениями, обеспечивает движение. Эта голая кость чувствует себя неким стержнем. Этот рычаг, управляющий бедрами, всё еще хочет поворачиваться.
