сочленений, высосал бы у меня (конечно же, из симпатии) всю синовиальную жидкость.
Просверлить свою раковину или выделить вещество, из которого она образуется?[177] Вот дилемма, которая возникает при выборе изначального жилища. Флокон выбирает более тяжелый труд. Этот неприступный утес он вознамерился превратить в самое надежное из убежищ. Вырыть себе нору в толще камня или свить там гнездо – такое желание пронизано агрессивностью, но может принести пользу; и воображение «крепкого орешка» тут же принимается за работу.
По-видимому, гравер инстинктивно чувствует некую общность с бурильщиком – из-за специфики своей профессии. Его резец – миниатюрная копия отбойного молотка, который вгрызается в скальную породу. При первом движении руки напряжение передается всему телу. Когда дробишь хрупкое, ломкое вещество, можно остановиться и бросить это занятие. Когда имеешь дело с твердым материалом, отказаться от задуманного нельзя. И тот, кем овладела греза силы, также не может сдать свои позиции. После первого штриха гравера скала, которую человек приспосабливает под жилье, создает ощущение несгибаемого мужества. И гравюра рассказывает всё: о кузнеце, который заостряет инструменты, о поденщике, который поднимается в гору с тяжелым грузом, о женщине, которая на него смотрит… Ибо чего стоит труд мужчины, если на него не смотрит женщина? Гравюра рассказывает о том, сколько упорства нужно, чтобы освоить пустынный мыс, построить причал у подножия крутого утеса, о семафоре, который в вышине выполняет свою миссию спасателя.
Эта страница посвящена героическому труду, географии, созданной человеком. Флокон гравирует на меди, а его мысль обрабатывает скалу. Он знает, что человек выпрямляет горы. Знает, что человек привносит в мир гениальность прямой линии. «Напрямик» – вот человеческий девиз, который создал линейку и угольник. И Флокон понял, что мостовая из черно-белых плит создает самую удачную перспективу для длинных широких улиц, которыми человек оставляет свою отметину на земле.
Да, на мой взгляд, такая гравюра подошла бы в качестве иллюстрации к философии труда. Она более конкретна, чем план архитектора, и более абстрактна, чем готовая постройка. Здесь, на этой гравюре, запечатлено мгновение работы, мгновение, когда работа продвигается, когда проект обретает форму, когда форма обретает законченность. Вот это абстрактно-конкретная гравюра.
А какой заряд энергии получаешь, рассматривая в деталях сам трудовой процесс, представляя себя на месте труженика! После этого чувствуешь, что обработанная скала больше не будет осыпаться, что под защитой этой глыбы отныне можно жить и строить, а еще можно строить на ее вершине, чтобы величие природной высоты прирастало гордыней человека.
Если бы у нас было право накапливать здесь литературные тексты, мы нашли бы много таких, к которым подошло бы название «орлиное гнездо». В самом деле, это одна из разновидностей «воздушного замка».
А нельзя ли этот замок, повисший на краю скалы, это «орлиное гнездо», которое является грезящему, когда он одержим одиночеством и высотой, сделать симптомом комплекса? Комплекс «орлиного гнезда» мог бы по праву занять место среди множества комплексов, ассоциируемых с людскими жилищами.
Но я без конца полемизирую с образами, и поэтому тихонько спрашиваю моего гравера: зачем строить так высоко, если можно так уютно спрятаться в хижине в уголке ложбины?
Думаю, Флокон день и ночь заботится о своем зрении[178]. О том, чтобы оно постоянно служило ему для работы, быстро приспосабливалось и точно фокусировалось. Флокон выполняет упражнения для мышц, которые поднимают взгляд, направляют его вправо, влево и по всем диагоналям. Наш гравер может, не поворачивая голову, видеть больше половины пространства. Это одно из его замечательных достижений. Но ему мало гимнастики, ему нужны еще теория, философия. Как ни странно, Флокон читает философов! Он хочет разобраться в оптической метафизике, которая сейчас захватила психологию. Он внимательнейшим образом прочел «Феноменологию восприятия» Мерло-Понти***. Думаю, теперь он обрел многоплановое зрительное восприятие, какое дают фасеточные глаза. Для него место, где происходят чудеса, – это сам глаз. Наш гравер верит в явление, которое можно было бы назвать внутренним миражом, особый вид миража, создающий множественные изображения в результате какого-то загадочного процесса с участием роговицы и внутриглазной жидкости. Я же с нетерпением жду, когда он опубликует свою книгу «Пространство гравера»[179], и можно будет узнать, что означают эти крошечные фигурки с их геометрически выверенными прыжками, занимающие нижнюю часть гравюры. Понадобится целая дюжина помощников, чтобы разобраться в особенностях видения Флокона, чтобы человек, живущий на земле, наконец смог выпрямиться в зрительных долях мозга.
Но человек с иглой пробуждает во мне менее сложные грезы. Еще совсем ребенком я однажды увидел в камере-обскуре цветы и скопировал их при ярком свете. Позднее я прочитал у Делла Порты[180] длинные рассуждения об удивительных картинах, которые солнечные лучи за мгновение рисуют на внутренней стенке волшебного ящика. Я улыбнулся от счастья, когда мне удалось отладить мой первый фотоаппарат. Какой цвет был у этого перевернутого мира! Какими красивыми и живыми были женщины, перед тем как раздавался приказ: «Не двигайтесь!» Флокон всерьез мечтает обо всём этом. Флокона завораживает геометрия света. Он чувствует, как свет взаимодействует с его сетчаткой. Сетчатка Флокона обладает сознанием.
Он еще хочет управлять своим зрачком. Научиться видеть мир сквозь игольное ушко. Пропускать через игольное ушко весь мир, дороги, поля, замки – чтобы мечтать об этом, надо быть помешанным на видении. Отверстие в игле – это зрачок, который желание видеть сделало бессмертным.
Род человеческий можно разделить на две разновидности:
те, кто в заветных мечтах строит себе дворцы,
и те, кто строит себе хижины.
Жорж Санд. «Прогулка вокруг деревни»
Две последние гравюры – попытка компромисса между мной и Флоконом[181]. Впервые я дал этому строителю воздушных замков мой собственный заказ. Я тоже захотел построить свой «замок». Захотел для себя одного жилье в ложбине, возле леса; на берегу ручья, под голубым небом и в то же время корнями вросшее глубоко в землю. Я всё сказал моему другу: сказал, что камень годится для стен, но под ногами и над головой должно быть дерево. Сказал, что у себя в домике, недалеко от очага, хочу видеть мощную балку – балку из сердцевины дуба, об которую ломает зубы червяк, балку, которая создает огромное чувство защищенности, балку, которая поддерживает чердак, балку, которая чуть-чуть изогнулась – самую малость, чтобы тихонько признаться: дом-то старый. А еще мне нужно было узкое окно, потому что окно – глаз дома, и чем меньше этот глаз, тем дальше, тем лучше он видит.
Но Флокон относит меня к числу работяг-философов, а не к числу тех, кто грезит,
