стал властителем равнины.
Но поскольку в процессе созерцания приходится быть пристрастным, я в данном случае – на стороне неба и моря. Я сокращаю размеры замка на скале до предела. Сделав его миниатюрным на фоне необъятного горизонта, я анализирую искушение обладать им, искушение господствовать над равниной, возвыситься над всем миром.
Заметьте, между прочим, какие возможности открываются для мастера, когда на гравюре три плана: сначала он показывает абсолютно реальный занавес, затем переходит к почти реальному замку и наконец устремляется к идеальным океану и небосводу. Я приближаю замок, я отдаляю его; я верю в существование этой скалы или улыбаюсь, понимая, что она – мираж. Я увеличиваю замок, затем уменьшаю его. Физиолог назвал бы это упражнениями по развитию аккомодации. Гравюра обладает такой глубиной перспективы, что моему зрению приходится напрягать мускулы, чтобы воспринимать видимое то на одном, то на другом расстоянии. Эта гравюра – хороший динамометр для глаз. Вглядевшись в нее, я чувствую, что зрение у меня стало острее.
И мне приходит на память стихотворение в прозе поэта Франсуа Дода («Pour un théâtre olympique»)[193].
«Мы увидим, как там созревает крошечный замок и алмазы в форме раковин, чтобы слышать бесконечный шум образов в глубине мира».
Сегодня поэт и гравер дают мне тот же совет: дать созреть миниатюрному, гибко реагировать на разницу в расстоянии и в глубине, понять, что для восприятия перспективы необходима определенная динамика глаза, и ничто не может быть постоянным для того, кто мыслит и грезит попеременно…
Теперь я вижу, что искусство гравюры – это еще и искусство изменчивости.
Часть вторая
Литература
Предисловие к «Серафите» Оноре де Бальзака[194] *
Свершись в своем астральном свете!
Возникни! Пресуществись! Вздымайся!
Стань своим собственным цветком!
Вилье де Лиль-Адан. «Аксель»[195]
В предисловии к переводу книги Мартина Ламма о Сведенборге Поль Валери писал: «Прекрасное имя „Сведенборг“ странно звучит для французского уха. Оно пробуждает во мне целый рой неясных мыслей, в центре которых – фантастический образ странного персонажа, не столько запечатленного историей, сколько созданного Литературой. Должен признаться: еще несколько дней назад я знал о нем только то, что осталось в памяти от очень давнего чтения. Серафитус-Серафита Бальзака и одна из глав книги Жерара де Нерваля были моими единственными источниками, из которых я не пил десятка три лет»[196]. То, что столь проницательный ум, как Валери, смог сохранить в памяти как незабываемый дар юности воспоминание о чтении «Серафиты», связанное с великим именем Сведенборга, – факт, ставящий перед нами во всей остроте проблему, каковую представляет собой это странное сочинение.
Конечно, когда в первый раз встречаешь у Бальзака упоминание о «Серафите», ничто не указывает на его увлечение идеями Сведенборга. В письме госпоже Ганской он пишет, что замысел романа возник у него в воскресенье, 17 ноября 1833 года, в мастерской скульптора Теофиля Бра, когда он любовался группой «Мария с младенцем Христом и ангелами»[197]. И далее: «Серафита – это две сущности в одном человеке, как Фраголетта[198], с той, однако, разницей, что я представляю себе это создание ангелом, который, подойдя к финальному преображению, разрывает свою оболочку, чтобы вознестись в небеса. Его любят и мужчина, и женщина, которым он, возносясь, говорит, что оба они любили любовь, которая их связывала, и оба видели ее в нем, чистом ангеле»[199]. Итак, изначально роман задумывался как исследование на тему андрогинии[200]. Андрогиния в «Серафите» – изощренный и необычный прием, позволяющий показать любовь во всей ее мощи, любовь в тотальном взаимопроникновении двух любящих. И Бальзак будет писать ее, нося на указательном пальце левой руки кольцо, подаренное госпожой Ганской. Разве он не говорит возлюбленной (письмо от января 1834 года): «Если бы ты знала, сколько у меня появилось суеверий, связанных с тобой. Перед тем как сесть за работу, я надеваю на палец талисман: это кольцо будет со мной всё время, пока я работаю. Я ношу его на указательном пальце левой руки, которым придерживаю бумагу, так что мысль о тебе обнимает меня. Ты здесь, со мной. Теперь, вместо того чтобы искать слова и мысли в воздухе, я спрашиваю их у этого чудесного кольца: так я нашел всю „Серафиту“»[201]. И письмо продолжается, как символ веры, веры в единственную, вечную, небесную любовь. Андрогинное существо Серафитус-Серафита – это воплощение духа любви, в котором соединяются любовь женская и любовь мужская.
Однако произведение, изначально задуманное как любовное письмо, письмо, которое охваченный любовью Бальзак намеревался написать за три недели[202], постепенно обретает совсем иное значение. Серафитус-Серафита не останется всего лишь двойной персонализацией диалектики анимус-анима, диалектики, хорошо знакомой тем, кто читает современных психоаналитиков. Теперь Серафитус-Серафита будет носить на себе знак более масштабного синтеза, синтеза существа земного и существа бессмертного. Центральной темой романа скоро станет трансцендентность человеческой судьбы.
И тут в творческий процесс вмешиваются давние грезы, мечты молодого человека, философские размышления одинокой юности, впечатления от книг, прочитанных в глубоком одиночестве. И Серафита отделяется от случайной страсти, Серафита становится произведением, написанным под влиянием идей Сведенборга. И разве ее нельзя считать своего рода компенсацией, которая вразумляет всех тех несчастных, кого угораздило влюбиться в светскую женщину? Возможно, это – яркий пример бегства в идеал. Но мы вышли бы за рамки, предназначенные для предисловия, если бы стали искать все доказательства компенсированной жизни у великого писателя. Нужно обратиться к центру медитации, который характеризует «Серафиту», к центру медитации, которая, как впоследствии укажет Бальзак, ставит под угрозу человеческий разум[203]. Центральная проблема здесь – сведенборгианство Бальзака.
Нам предстоит прояснить следующие вопросы: какое место занимает сведенборгианская Серафита среди бальзаковских персонажей? Можно ли считать ее порождением знания, почерпнутого Бальзаком из его запойного чтения, где она выкристаллизовалась из личных медитаций, в которые сгущаются основные грезы человека? Бальзак поместил это произведение в раздел «Философские этюды». Но о какой философии идет речь? Об определенной философской системе или о личном жизненном опыте?
В качестве ответа на эти вопросы мы в этом кратком предисловии хотели бы показать, что сведенборгианство Бальзака – позитивный психический опыт и что читатель получит пользу от этого опыта, если согласится принять поток бальзаковских образов как динамическую индукцию.
Чтобы читать самого Сведенборга, чтобы читать его с искренним интересом, чтобы продолжить начатое чтение, надо быть потенциальным сведенборгианцем еще до того, как открыть книгу.
