тех, кто засыпает, убаюканный воспоминаниями. Наверно, этот упрямец хотел, чтобы я больше работал и меньше грезил, потому что он построил для меня геометрически выверенную камеру!
В чем-то он пошел мне навстречу – в доме есть несколько небольших балок, но с каким равнодушием он изобразил на них рисунок древесины! Флокон не любит работать по дереву. Ему нужен камень, ему нужен мрамор, нужны стены, отражающие солнце. Он приговорил меня к заключению в камере, залитой светом мысли.
Теперь понятно: если я хочу когда-нибудь стать владельцем «воздушной хижины», надо, чтобы я сам сходил в ближайший лес, срубил и обтесал для себя дерево, собственноручно обжег кирпичи для стен, выкопал погреб, сплел солому для крыши, сам сколотил себе трехногий табурет. Эти табуреты опровергают законы геометрии: они всегда устойчивые. Именно такие удобные и прочные сиденья нужны философу, который дает себе право грезить.
Не заблуждайтесь: вон тот замок на горизонте, к которому ведет длинная, широкая аллея – Воздушный Замок[182]. Это греза, потому что это цель. А цель далека, и средства для ее достижения трудны. Как на многих гравюрах Флокона, на первом плане нас встречает предложение работы. «Проект» разложен на камне. Двойной дециметр архитектора здесь соседствует с циркулем каменотеса. Под покровом леса будут добывать камень для строительства.
Мегалитическая дверь открыта в далекое время, в года, которые еще только наступят. Да, эта гравюра обладает темпоральностью. Она рассказывает о жизненном пути, отданном труду. Разве это не истинный путь мужественного человека? Труд и разум указывают человеку прямой путь, на котором он сможет одолеть судьбу.
А еще эта гравюра заставляет вспомнить о диалектике естественного и противоестественного. Из-за подземных работ по добыче камня медленно умирают деревья, лишенные соков земли; береза обрела какую-то подозрительную, чрезмерную белизну, тростник засыхает. Подобно ибсеновскому Строителю Сольнесу, Флокон мечтает о труде, похожем на безумие, труде, который ничто не должно замедлять, труде, который так точно нацелен в грядущее, что кажется, будто для достижения цели достаточно просто идти и идти. Когда стройка будет завершена, когда завершится жизнь, Строитель сможет сказать: «Смотрите, как высоки башни!» Эти чудовищные глыбы станут неколебимым фундаментом. Ибо надежным фундаментом может стать только чудовищное. Однако выломанные из карьера глыбы еще предстоит перевезти через всю равнину, перевезти туда, перевести завтра. Туда – это всегда завтра.
Итак, Флокон умеет вгрызаться и в пространство, и во время. Для него всякая перспектива – это становление действия.
Однако, поскольку на этой гравюре, как и на многих других, я вижу тесты на волю к труду, у меня возникает вопрос: не сочтет ли праздность, от которой всё тускнеет, что тени здесь – слишком резкие, а тест – слишком жесткий? Покажите гравюру философам-созерцателям. Увидите, они побледнеют от вида этих гигантских глыб. Едва ступив на территорию стройки, они обратятся в бегство. Они не оценят приглашения к путешествию в будущее, каковым всегда является приглашение участвовать в строительстве, не заметят «вознаграждения», приготовленного для них на горизонте, – обещания достигнуть цели, которое символизируют прямая дорога и вход в грядущий мир силы – пролом в толще гранита.
Гравюра ничего не скажет этим людям с бледными руками, с мягкими ладонями. Они не умеют соединять радость для глаз с радостью для пальцев. Не знают, что образы труда пробуждают в нас задремавшие силы и что великие символы правдивы дважды – правдивы как единое видение и как объединенное действие.
Из какого аэроскопа Флокон извлек своего ястреба?[183] Неужели он и вправду собирается унести в небо дремлющую плоть? Зачем подниматься на такую высоту, если мир так велик, если в нем тысячи укрытий? И зачем похищать то, что в человеческой жизни так легко получить по взаимному согласию?
Не знаю, прекрасна ли добыча, достойна ли она обитать в самом возвышенном из воздушных замков – в том, что парит в поднебесье? Но в любом случае сеть превосходно сплетена и превосходно выгравирована. Флокон умеет изобразить веревку. Знает, как придать ей прочность без лишнего натяжения, гибкость и упругость. Эта сеть – часть весьма необычной перспективы, первый план здесь достаточно нагружен. Мы чувствуем, что голова и крылья ястреба вот-вот накроют добычу. На этой гравюре птица – не просто переплетение штрихов.
А деревня на заднем плане всё так же безмятежна, несмотря на происшествие, из-за которого она лишится одной из своих обитательниц.
Как прекрасен, как уютно смотрится на своем месте этот дом с продолговатой крышей! Это уголок для счастливых, идеальная хижина для земного счастья – которого воздушному пирату не изведать никогда.
Нам кажется, что на этом листе гравер поместил рядом кошмар и грезу; криминальный кошмар – похищение женщины – и грезу, нежную грезу мирной деревни, где человек познает счастье верности.
Магия сети возвращается: на следующей гравюре мы видим паутину[184]. Флокон создал паучью сень космических размеров, под которой паук с его бесконечным терпением мог бы спрятать и башню, и море. Какая-то неосторожная птица оставила в ней перо. Да, этот покров стал теперь частью некоей вселенной.
Паутина помогает нам ощутить своеобразную диалектику глубины. Она дважды подчиняет себе: сначала заставляет нас трепетать на натянутых нитях, затем гравюра велит нам забыть про сеть, чтобы устремиться вдаль и увидеть горизонтальную линию моря. Мне кажется, что у человека, который слишком долго разглядывает этот лист, может произойти нарушение аккомодации. Мой хрусталик мутнеет от такого контраста глубин.
Другая диалектика заставляет страдать наше зрение, когда мы, посмотрев влево, видим преображенную паучью нить. На солнце эта нить сверкала чернотой, а здесь, в полумраке, вдруг стала белесой.
Бесспорно, гравюра Флокона обладает динамизмом – она заставляет взгляд работать.
Я знаю, что Флокон просто-таки одержим узлами[185]. Если он покажет вам свой гравированный автопортрет, и вы попытаетесь развязать его галстук, у вас ничего не выйдет. Мне кажется, Флокон мог бы построить дом единственно ради удовольствия связать доски для строительных лесов.
Между прочим, у него дома такая коллекция узлов из бумаги и картона, что ее хочется показать психоаналитику. Думаю, все эти нити, сложенные в несколько раз, состоящие сплошь из одних узлов, с дугами натяжения и завитками расслабленности могут стать отличным пособием для изучения связей в сознании. Под их видимой простотой скрывается богатейшая символика. То, что связано слева, развязывается справа. Хочешь расслабить узел – а он затягивается. Хочешь погладить – а получается удавка. Вообще узел заслуживает того, чтобы определить его бессознательные связи с помощью специалиста по топологии, который изучит причины его непрерывности. Декарт провел долгие
