Но именно потому что в этом рассказе речь идет только о социальной драме, в нем не срабатывают принципы
двойного чтения, которые мы предлагаем для
драмы природы. Удивительная инверсия: похоже, для Эдгара По человек в своих отношениях с обществом
менее сложен, чем в своих отношениях с природой. Первопричина глубины в человеке – одиночество. Первопричина развития нашей личности вглубь – это всё более глубокая общность с природой.
Так, в сценах бунта на корабле действия иногда бывают труднообъяснимы, хитрости и обман встречаются на каждом шагу, но сами действующие лица крайне упрощены тем, что участвуют в столкновениях. Они не дотягивают до уровня зверств, которые видятся в кошмарах. Они захвачены борьбой с людьми, борьбой «с инструментами». И в конечном счете все их действия – часть жизни наяву, жизни, для которой не требуются комментарии психолога.
И всё же в конце этой вставной новеллы находится место для эпизода, над которым интересно будет поразмышлять знатокам Эдгара По. В игре используется новое оружие – призрак. В действие вступает новый страх: не страх смерти, как раньше, а страх мертвеца, мертвеца, вернувшегося с того света, чтобы отомстить живым. Сразу становится очевидным одиночество человека, изолированного своим испугом, человека, терзаемого своими одинокими ночными кошмарами и одновременно участвующего в дневных событиях. И в человеческой душе, оказавшейся между днем и ночью, между реальностью и сном, начинают происходить трагические недоразумения, сбои во времени, которые нарушают как последовательность снов, так и связность мыслей, разрывая саму сущность человека: «Леденящий ужас, возникающий при явлении призрака, должно отнести скорее за счет опасения, как бы видéние и в самом деле не оказалось реальностью, нежели непоколебимой верой в его реальность».
Размышляя над этим тезисом, мы поймем, почему Эдгар По в своих историях о призраках с такой тщательностью описывал предчувствие их появления. По его мнению, ужас, который они внушают, целиком заключается в этом предварительном этапе. Сомнение в реальности устрашающего объекта усугубляет страх, наделяет его мощью, которая приводит в трепет самую отважную душу. Перед лицом ужасной реальности дух борьбы и инстинкт самозащиты могли бы вернуть мужество человеку, оказавшемуся в опасности. А при явлении призрака человек, если он еще способен усомниться в реальности увиденного, не ощущает для себя никакой опасности. Он находится в состоянии осознанной галлюцинации, логичной галлюцинации. Мы не поймем до конца психологию внушенного страха, если не представим себе это чередование разумного сомнения и безрассудного страха. В описаниях галлюцинаций в психиатрии не упоминается об этом мучительном состоянии, когда человек то подавляет свой страх, то воскрешает его. Итак, понятие неясного ужаса, в который вклинивается сомнение в реальности ужасающего объекта, онтологически более впечатляюще, чем сознание очевидной и реальной опасности. Эта страница «Приключений Артура Гордона Пима» дает нам ключ ко многим новеллам Эдгара По.
Когда бунт подавлен, когда четверо выживших оказываются на остове судна, лишенного мачт и руля, начинаются классические сцены кораблекрушения. Они описаны с таким разнообразием обстоятельств, с такой последовательностью несчастий, что могут служить образцом жанра. Самые жуткие главы, как, например, глава XII, свидетельствуют о безупречном мастерстве автора, которому удалось передать беспредельный ужас, не вызвав отвращения. Вместе с тем, и здесь своеобразное дарование Эдгара По проявилось в выборе некоторых странных тем. В главе X «Приключений Артура Гордона Пима» есть описание зрелища, которое мы находим также в новелле «Рукопись, найденная в бутылке». Таинственный бриг – это корабль мертвых. Он носит по океанским волнам свой экипаж, погибший от желтой лихорадки. Рулевой всё еще на посту. Его труп, пожираемый огромной чайкой, до сих пор смеется всеми своими белыми зубами… В «Рукописи, найденной в бутылке» ситуация еще нереальнее – мертвые сохраняют подобие жизни, которую поддерживают в них тяжелые испарения тропиков. Жизнь есть и в самом корабле, в его мачтах, его снастях; он разбухает, впитав в себя океанскую воду. Вселенная – это, по-видимому, расширяющаяся вселенная снов… После «Рукописи, найденной в бутылке» интересно прочитать в «Приключениях Артура Гордона Пима» версию, безусловно, менее фантастичную, но явно содержащую, хоть и в смягченной форме, зародыши любимых кошмаров великого мечтателя. В самом деле, разве мы располагаем документами, позволяющими проследить связь между онирическим опытом и литературной деятельностью? Литература, соединяющая в себе фантастику**** и реальность, чистый вымысел и тщательное описание, слишком часто пренебрегает промежуточными формами – но именно в эти формы облекается живое воображение. «Приключения Артура Гордона Пима» в их сближении с новеллами Эдгара По позволяют нам при рассмотрении многих тем связать реальное и воображаемое.
V
Заключительная часть «Приключений Артура Гордона Пима» еще более необычна. Она поднимает психологические темы, в которых с особой ясностью проявляется дарование Эдгара По. Заключительные главы надо читать с более глубоким онирическим сопереживанием, чтобы уловить все постоянно встречающиеся мотивы.
В главе XIV выжившие в кораблекрушении герои, которых подобрала шхуна «Джейн Гай», отправляются в новое путешествие по Южным морям, в страну холода. Легко ли вообразить холод? Достаточно ли для этого показаний термометра, упоминания окоченевших рук и ног, ледяных глыб? Или даже попытки вжиться в мир бескрайней белизны? Гений Эдгара По не может удовлетвориться бесстрастными описаниями. Ему нужна более активная сопричастность. Но здесь мы встречаемся с некоей психической аномалией – Эдгар По отталкивает от себя образы холода, представление о смерти от холода; он отталкивает от себя образ белой пустыни. Поэтому не стоит удивляться, что на уровне образов его грезы о Южном полюсе принимают совершенно фантастический облик.
После географического экскурса со множеством сведений о морской и прибрежной фауне Пим начинает путешествие вглубь неизвестного материка, населенного неизвестными племенами. Символом этого края можно считать неизвестное животное с белой шерстью и когтями алого цвета, напоминающими кораллы, любопытный синтез коварства и верности: «Голова напоминала кошачью, с той только разницей, что уши висели, словно у собаки. Клыки у животного были такие же алые, как и когти». Алые клыки – деталь, которая опровергает белизну шерсти. В царстве воображения частное без промедления маскирует общее. Упоминанием о коралловых зубах и когтях греза уже начала борьбу с белизной… По ту сторону белого мечтатель жаждет достигнуть полюса, окрашенного в желто-красный цвет.
И тут начинаются самые удивительные онирические синтезы. Впору сказать, что эти онирические синтезы вводят нас в приключение, героями которого выступают стихии. Материальный мир, земля с ее растительностью, ярко окрашенное море обретают драматизм. В дальнейшем путешественник должен будет бороться с предательством людей, но до этого ему предстоит борьба с предательством вещей, с материей-предательницей. Вначале будет материальное предательство; чтобы ощутить его, как его ощутил автор, читателю придется перевернуть перспективу
