то есть если видеть образы в их последовательных проявлениях в отрезок времени, прожитый без диалектики, нас бы удивила река, которая «расстилается прудом лени с набегающими морщинками нерешимости». Но если поэтическая греза открывает нам, что морщинки нерешимости на абсолютно спокойной воде «исходят из одного лишь источника», вся река оказывается динамизированной. И какой это динамизм! С какой непринужденностью поэт избавляет нас от примитивного описания источника! Чтобы быть источником в поэзии Малларме, недостаточно просто
выходить из-под земли со свежестью и наивностью воды, которая дарит себя своему Нарциссу; надо
сразу же испытать ностальгию по своим подземным убежищам; надо немедленно ощутить страх перед извилистым руслом ручья; при первом проблеске света, при первом соприкосновении с воздухом надо почувствовать усталость, скуку, тяжесть лазури, которую приходится отражать. Если предельно огрубить этот образ, получится следующее определение: «Просачиваться из-под земли – значит не решаться выйти наружу». Вот что дает нам образ источника, подвергнутый ритманализу в свете поэтики Малларме. Этот образ, для стольких поэтов остававшийся однообразным и однонаправленным, здесь наделен двумя противонаправленными движениями. Абсурдность такой идеи с избытком компенсируется вибрациями, которые она создает.
Предисловие к книге Р. Э. Ноулза «Виктор-Эмиль Мишле, поэт-эзотерик»[239] *
Легенда – это квинтэссенция возможной правды.
Виктор-Эмиль Мишле[240]
I
Возможно, никакое литературное направление не было более разноликим и в то же время более однородным, чем французский символизм. Вот почему для понимания того, что сплачивало эту группу поэтов и делало ее такой значимой, нельзя ограничиваться изучением признанных мастеров. Надо вспомнить их единомышленников, вникнуть в суть их братства. Именно такой вклад в историю французской поэзии недавно внес молодой английский исследователь, написав диссертацию о малоизвестном поэте-символисте.
Виктор-Эмиль Мишле** как символист находился в постоянном творческом контакте с величайшими представителями этого направления. Литературная деятельность Мишле в самых разных жанрах – драматургии, поэзии, повести – делала его своего рода связующим звеном между всеми поэтами его времени. Это доказано историей, забытой историей, которую Ричард Ноулз, к счастью, сумел восстановить. Когда пять лет назад он приехал в Париж, ему удалось познакомиться с поклонниками поэта, объединившимися в Общество друзей Виктора-Эмиля Мишле. Эти поэты, в частности Рене-Альбер Флери, открыли для него свои архивы, собрали для него легендарные воспоминания об эпохе, когда поэзия была символом иной, высшей, жизни. Вдова Виктора-Эмиля Мишле доверила ему огромное количество документов. Каково было мое изумление, когда мой юный друг принес мне письма XIX века, в которых такие люди, как Вилье де Лиль-Адан, Станислас де Гуайта, Баррес и Малларме, ставя Мишле наравне с собой, поступали как добровольцы победоносной армии поэзии! Сейчас, когда мы далеки от этого героизма поэзии, сейчас, когда столько пламенеющих символов превратились для нас в отжившее поэтическое наследие, мы уже не понимаем те времена, когда символ был врожденной мощью, благодаря которой символический образ, переходя от стихотворения к стихотворению, возрождался, словно феникс из пепла. Один-единственный символ наделял своим сиянием весь символизм. Кажется, любой символ мог сосредоточивать в себе все поэтические силы души поэта. Один символ – эта поэтическая монада! – выражал на свой лад всю поэтическую гармонию мира. И каждый символ оживлял прошлое легенды и прошлое истории. В ту эпоху поэзия была проявлением величия человека, открывавшим новое будущее.
Если мы хотим в полной мере ощутить силу единения под знаком символов, воодушевлявшую тот рыцарский орден поэтов, которым был символизм, нам достаточно будет прочесть то, что Мишле написал о Вилье де Лиль-Адане.
Что это была за эпоха, когда венок символов мог придать целостность такой драме, как «Аксель»! Когда символическая драма, драма на уровне символа, мгновенно отделяла посвященного от профана. После представления «Акселя», в 1890 году, Виктор-Эмиль Мишле писал, что официальные критики были в растерянности: «Они не осмеливались даже скучать»[241]. Виктор-Эмиль Мишле был заворожен искусством Вилье де Лиль-Адана. Одна из «Сверхчеловеческих повестей» Мишле, «Сарданапал»[242], целиком написана под знаком «Акселя». «Одержимая» и «Рыцарь, который нес свой Крест» – по сути тоже Вилье де Лиль-Адан, только в смягченном варианте. Но именно в тот момент, когда становится понятно, что символ – это главным образом бытие динамической поэзии, главным образом напряжение сконденсированных образов, осознаёшь, насколько опыты символизма, осуществленные на разных уровнях динамизма воображения, могут быть полезны и поучительны.
В театре*** символ достигает своего максимального расширения. Он отмечает своим знаком целую жизнь. Театр показывает, что жизнь есть осуществление символа человека. Символ – это человеческая судьба в сжатом виде. В символе, если воспользоваться выражением Бодлера, «дышит судьба». «Ибо театр, это священное искусство, – говорит Виктор-Эмиль Мишле, – должен совмещать в себе и видимую жизнь, и тайную жизнь людей»[243]. Отметить определяющим символом целую жизнь, рассказать в драматическом произведении легенду, которая объединяет видимости, легенду, которая стирает жалкие житейские обстоятельства, – такой была миссия этих упрямых мечтателей.
II
Но наряду с определяющим символом, который задает направление судьбе, наряду с этой изначальной эмблемой, в которой желания человека обретают смелость, чтобы стать совместимыми с жизнью, Виктор-Эмиль Мишле непрестанно искал символ повседневный, символ, который для истинных поэтов является хлебом насущным. И тогда он вдумывался в глубинную сущность объекта, считая, что в объекте его символ говорит о бытии мира больше, чем его форма. Символы служат знаками для материи, это благодаря им материя существует внутри своей знаковой архитектуры. Недаром Мишле всю жизнь интересовался книгами по алхимии. И это увлечение у него не ослабевало никогда. Кстати, он цитирует письмо Малларме, в котором этот поэт с туманными стихами и ясными грезами пишет: «Оккультизм – комментарий чистых знаков, которому повинуется всякая литература, это спонтанное излияние духа». И великий поэт подписывается: «С глубокой убежденностью, ваш Стефан Малларме»[244].
По словам Мишле, зачинателем нового эзотерического движения выступил Станислас де Гуайта. Он описывает это направление как неоклассицизм оккультизма, попытку возродить знания алхимиков в эпоху стремительно развивающейся науки. Станислас де Гуайта, который по окончании лицея в Нанси только писал стихи (позднее объединенные в сборник под названием «Темная муза»[245]), вскоре уже работал в лаборатории у Анри Сент-Клер Девиля. «Как большинство современных алхимиков, – пишет Мишле, – Гуайта от химии, основанной на опытах с изменяемыми результатами, перешел к алхимии, науке, основанной на древнем знании. Думается, его глаза, вносившие меланхолическую нотку в его в общем солнечное лицо, с жадным любопытством наблюдали за ядовитыми цветами в природе и в людях: до того как взяться за магию, он изучал токсикологию»[246].
И тогда его прибежищем стали книги, старые
