настоящим ритманализом***. Исследованием странной поэзии, которая отвергает и интеллектуальное осмысление, и наивную интуицию. Ни дидактики, ни ребячества: только детство в его естественном виде, детство и генезис слова.
Но давайте приведем несколько примеров автономии слова в поэзии Рембо.
II
Когда С. А. Хэкетт был еще студентом, один друг-француз прочитал ему вслух «Пьяный корабль». Для него это стало откровением: он смог оценить звучность французского языка, северофранцузского наречия «ойль», освобожденного – насколько это возможно – от громыхающих призвуков южного говора. Можно понять, какой неожиданностью стало это открытие для англичанина, если вспомнить, что во многих отношениях лучшие стихотворения Рембо представляют собой полную противоположность английской поэзии. Сейчас мы попытаемся показать, какими средствами стих Рембо избегает аллитерации, как он стремится к вокальной гармонии, растягивая гласные (даже если они краткие) и как он умеряет согласные. «Я установил движенье и форму каждой согласной», – говорит он в «Алхимии слова».
И в итоге поэзия становится счастьем для голоса в еще большей степени, чем счастьем для слуха. И Рембо наслаждается этой новой речью, этим новым, совсем еще юным языком.
Конечно, придется отдать неизбежную дань попытке подражания – во всём его многообразии. Придется поклониться корифеям, которых навязали школа и «классическое» образование от патентованных классиков. Но если отчистить всю эту шелуху, останется Рембо в его лингвистическом одиночестве, Рембо, которому нравится слышать звуки нашего языка, усиленные резонансом новаторских стихов, словно стенками раковины, и который оставляет им достаточно простора – достаточно покоя, – чтобы гласные смогли развернуться во всю мощь, чтобы желание говорить встретило полноценный отклик, даже если исходит из глубины бессознательного.
Вот почему мы не сможем получить истинное представление о поэтике Рембо, если не рассмотрим оба источника его символики: интеллектуальные построения и импульсы бессознательного.
Об интеллектуальной поэтике, которая проявляется в совершенстве некоторых стихотворных строк, мы еще поговорим. Но С. А. Хэкетт уделяет основное внимание онирической символике. Он показывает, как в темах поэзии Рембо проступают древнейшие онирические архетипы. В этом смысле она является совершенной поэзией. Ее можно уподобить укрощенному сновидению. Она сообщает нам о возможности сверхдетства****, то есть детства, осознающего себя. Рембо – личность, которая в одной короткой фразе требует «игрушки и фимиам» («Озарения». «Фразы»).
III
А теперь приведем несколько примеров вокальной гармонии у Рембо.
Счастье говорить начинается с самого источника голоса, с детства голоса, с рождения гласных. Внимательное изучение согласных в поэзии Рембо показало бы нам также иерархию простоты, пристрастие поэта к согласным, которые не подавляют гласную, а лишь вызывают у нее трепет, наполняют неким скрытым смыслом либо придают долговременное усиление. Отсюда его тончайшее искусство варьирования гласной. Вот, например, три его «а», которые звучат совершенно по-разному:
Glaciers, soleils d’argent, flots nacreux, cieux de braises.
(…где, в пламенные дни, лазурь сквозную влаги
Окрашивая вдруг, кружатся в забытьи…[229])
В этих прекрасных стихах гласные повторяются, не вызывая ощущения монотонности! Или вот это:
Porteur de blés flamands ou de cotons anglais
(…фламандский хлеб везущих и хлопок английский…[230])
Здесь дважды повторяется звукосочетание «ан», но повтор не производил бы эффекта, если бы между первым и вторым разом не было выдержано некоторое расстояние. Отметим, что звучание артиклей и предлогов поэт часто оставляет без внимания. Для него основные носители звука – это глаголы, прилагательные и существительные. Ибо они содержат в себе живые корни, корни, в которых архетипы слова превращаются в символизм значения.
Вот почему неповторимое звучание многих строк поэта – заслуга существительных.
У Рембо строка несет не количественную, а качественную звуковую нагрузку, она не мимолетна, она расцвечена – то есть окрашена литературными красками, богата звучанием своих средних слогов, в середине также содержатся многочисленные метафоры, приглашающие к раздумью. Но к естественному обаянию звука добавляется еще и магическое обаяние. Это своего рода ритмическая магия, и она гораздо могущественнее звуковых ритмов. Однако у звуковых ритмов есть своя ценность – они приучают к медлительности.
Только по чистой случайности ритмы эти могут спешить, на миг их дыхание может участиться. Но их благородный закон гласит: дайте читателю время подумать, дайте ему выстроить соответствия, которые превращают архетипы в символы*****. И не зря С. А. Хэкетт напоминает нам о программном заявлении поэта, его творческом кредо, которое он изложил в письме Полю Демени от 15 мая 1871 года: «Этот язык будет языком души для души, он соединит в себе всё: ароматы, звуки, краски, мысль, которая зацепляет и тянет за собой другую мысль». А вот еще один отрывок из того же письма: «Я присутствую при зарождении моей мысли: я на нее смотрю, я ее слушаю: я взмахиваю смычком – и симфония начинает свое движение в глубинах или одним прыжком оказывается на сцене»[231].
Но это зарождение мысли – в то же время и рождение звука. Она происходит из того же источника, что и человеческая речь, речь человека, который придумывает для себя слова. Когда читаешь Рембо в тиши лесов, на плоскогорьях в верховьях Мёз, между Мёз и Марной, на границе Арденн и Шампани[232], эти стихи воспринимаются как проводник для того, кто ищет утерянное слово. Только другой поэт сможет рассказать нам об этой изначальной жизни языка, который любишь всей душой, когда говоришь и читаешь на нем, любишь его в деревне и в книгах. «Придите и следуйте за нами, – пишет Сен-Жон Перс („Изгнание“), – мы пройдем по этой чудесной стране без начертаний, где струится древняя фраза человеческой речи, среди светлых элизий, среди остатков допотопных префиксов, утративших начальную букву, и, опередив лингвистов с их достойнейшими трудами, проложим себе новые пути к неизведанным фразеологизмам, где для произнесения звонких лабиальных после гласных нужно моделировать дыхание, чтобы финал прозвучал внятно и чисто»[233].
Нам кажется, что поэтика Рембо – это воплощение веры в возможности языка. И эта вера, безмерно далекая от рассчитанных приемов и ухищрений, – свойство юности, привилегия одинокого детства. В своей книге С. А. Хэкетт приводит много свидетельств проявления энергии детства у Рембо. Он признает, что в каждой главе содержится доказательство одного и того же тезиса. Каждая глава рассказывает о некоей отправной точке, констатирует вызревание нового замысла; в итоге С. А. Хэкетту удается проследить эволюцию стихотворений Рембо от зародыша, скрытого в глубинах подсознания, до самого свежего, удивительного и прекрасного, что только есть в литературе.
Динамическая диалектика грезы у Малларме[234] *
I
Философу, который решил проанализировать литературное воображение, определив поэтический материал образов и разнонаправленные движения вдохновения, поэтическое наследие Малларме приготовило
