пении жаб,
В копошении насекомых,
В усмиренном чистом зное,
В колючем ветре старухи-зимы,
В мире мертвом и живом.[259]
Все эти магические взгляды вы найдете в стихотворении «В масштабе человека»[260]. Мы могли бы проанализировать это стихотворение, как и многие другие стихотворения Элюара, в свете обновляющейся жизни, в свете неотрансформизма, перекраивающего всю планету, от природы до человека. Надо думать, этапы развития живых существ предначертаны теми же силами, которые совершенствовали зрение. Но поэт предоставляет нам поэтические доказательства этого восхождения. Поэт, написавший «Плодоносные глаза – Дать увидеть – Увидеть»[261] во многих своих стихотворениях сконцентрировал силы видения. Он сумел выразить динамизм ясности, которую обрел Человек, силу очеловеченного света.
Поэтому, размышляя над тем или иным стихотворением Элюара, мы познаем мощь неотрансформации воображения. «Дать увидеть» – значит создать образ. То, что прежде не умели разглядеть, то, что затерялось от невнимательности при близком контакте, теперь стало новым объектом для нового взгляда. Взгляд, который обрел элюаровскую зоркость, отрекается от бесполезного прошлого; ему открывается ближайшее будущее – благодаря красоте образов. Поэт умеет найти красоту в образах, даже когда они туманны. Так он приоткрывает для нас суть судьбы человеческой. Иными словами, помогает распознать силы, управляющие судьбой, как сказал бы Бодлер.
Вы спросите: многого ли можно ждать от такой судьбы, которая обещает открыть дверь в будущее с помощью прекрасного, радостного, утешительного образа? Но силы будущего – это силы, которые с готовностью приходят к нам на помощь. Впустите в сердце человеческое зародыш счастья, зароните искру надежды, и в нем сразу же загорится огонь – управляемый огонь, огонь, подчиненный разуму, – который преобразит всю его жизнь.
Поль Элюар сказал, что поэт – это тот, кто вдохновляет[262]. Да, но это еще не всё: открывая для нас путь вдохновения, он передает нам динамику пробуждения. Во всём наследии Элюара я не знаю ни одной строки, которая могла бы оставить читателя в болоте отчаяния, в застое безразличия, в пошлости и монотонности эгоизма. Чтобы читать Элюара, надо испытать гуманизирующее воздействие Элюара, надо любить всё, что нас окружает, любить жизнь, любить людей.
Но эта троякая привязанность не передается нам как общее положение философии, как общий урок морали. Она дается нам в деталях стихотворения, во внутренней энергии строки:
С огнем песни, в которой нет ни одной фальшивой ноты.[263]
Прекрасная строка сразу же превращается в горючее, в указатель пути к счастью, к просветлению, прямому пути честности и здравомыслия: кто пройдет по нему до конца, обретет мужество. Стихотворения Элюара – диаграммы доверия, образцы психической динамизации:
Очарованный отдых сменил усталость.[264]
Если вы под воздействием внушения способны пробудиться – то есть пережить второе рождение, обновление, возврат в юность, – то вас не удивит поэтическая мощь строк, объединенных под знаком феникса. Здесь мы снова получаем в дар момент конденсации особых сил. В сборнике «Феникс» каждое стихотворение – это сконденсированный миф, омоложенный миф, миф, в котором оставлены лишь самые необходимые для души витамины. История религий сохранила для нас тысячи легенд о птице, которая сама приготавливает для себя костер, собирая драгоценные ароматические травы, ладан и ветви лавра. А Поль Элюар осовременивает этот синтез ароматов, добавляя к нему крепкую смесь смолы и вина:
В нашем костре всего понемножку —
Сосновые шишки, побеги виноградной лозы,
Но также и цветы, которые не поддаются воде.[265]
Когда костер для всесожжения готов, феникс воспламеняется, словно поэт, от наполняющего его жара, и сгорает дотла, до горстки пепла. В один день он блистает, как заря, и погребает себя во тьме. За один день он успевает увидеть весну и осень, вешнюю силу и вечернюю мудрость. По одной из легенд, у феникса 365 перьев. Это означает, что у него два возрождения: собственное ежедневное возрождение из подземелья ночной тьмы:
О слава, подземелье стало вершиной.[266]
– и возрождение солнца, которое возвещает абсолютную правду весны:
Наша весна – весна, которая права.[267]
Феникс с его 365 перьями – поистине птица элюаровского гения, символ жизни, в которой каждый день претворяется в стихотворение, а каждый год отмечен поэтическим сборником.
Когда наступает вечер жизни, феникс поистине юн в своей мудрости, силен в своей мудрости. Разум сберегает его зародыш. Он хранит в зародыше мудрость, накопленную за долгие прожитые годы. Феникс – сам себе отец, даже в смерти он не перестает верить в жизнь, воспринимая свое творческое наследие как ее потустороннее продолжение, не перестает верить в грядущее возрождение, залог которого он видит в человечности своей поэзии. Да, это Поль Элюар.
Он возродится. Он возвращается, как только мы открываем книгу. Он освещает стол, где лежит книга, которую мы только что открыли. Он жив, как та легендарная птица. В его книге, как и в легенде
У всего вокруг – цвет зари.[268]
Он жив для вас, для всех, в образе, явившемся как раз вовремя, чтобы разбудить вас, чтобы открыть вам жизнь ума, жизнь сердца, жизнь, которая становится дольше уже от одного того, что опять и опять начинается, начинается заново, с молодыми силами, прошедшими очищение огнем. Миф о фениксе – это миф о бесконечном возрождении, о диалектике жизни и смерти, диалектике экстремальной, разумеется, ибо и сама жизнь экстремальна, жизнь, встречающая на своем пути страдания и разочарования, смерть и поражения
Коридор без пробуждения, тупик и усталость
Засияли огнем, захлопали в ладоши.
Вечность развернулась во всю ширь.[269]
В стихах Элюара сочетаются и поддерживают друг друга новизна и надежность. Прочное и подвижное уже не мыслятся как противоположности. Зародыш и разум становятся союзниками. Возвышенная простота образов позволяет им быть прекрасными и в то же время правдивыми. Вот почему поэзия Поля Элюара всегда будет гуманизмом в действии****, неиссякаемым источником обновления для человечества.
Проект психологии литературного языка: Жан Полан[270] *
«Цветы Тарба, или Террор в литературе». Париж, 1941
«Цветы Тарба» Жана Полана** ставят проблему, которая до сегодняшнего дня не вызывала интереса у психологов, изучавших язык. Я говорю о проблеме отточенного языка, контролируемого языка, корректируемого языка, языка, которому придают литературную ценность. Эта валоризация пока еще не нашла своего философа. Литературная критика, задача которой – оценивать произведения литературы, никогда не раскрывала свою систему оценок. Жан Полан призывает литературную критику пересмотреть этот
