не должны бояться театральности, романтичности, лиризма. Они смогут совершить рывок только благодаря упорному желанию быть самими собой, стать еще более театральными, романтичными, лиричными. А долг критика – побуждать их к этому.
В этой небольшой заметке мы смогли перечислить лишь основные темы книги, в которой так много суждений по конкретным поводам. Возможно, извлечь из нее только выводы общего характера – значит приуменьшить ее ценность. В самом деле, книга Полана представляет интерес именно деталями аргументации, которой пользуется автор, конфликтами, о которых он упоминает на каждой странице. Она написана короткими фразами, живыми и простыми: такое впечатление, что автор работал удивительно быстро. Они – доказательство реального существования «ценностей суждения», «ценностей критики»; руководствуясь этими ценностями, нам предстоит начать реформу литературной критики, которая раньше, до Жана Полана, не сумела так конструктивно провести исследование самой себя.
Предисловие к книге Жака Бросса «Порядок вещей»[282] *
Грезить и видеть – два действия, которые плохо совмещаются друг с другом; кто слишком свободен в мечтах, теряет остроту взгляда; кто слишком точно зарисовывает увиденное, теряет грезы глубины. Книга Жака Бросса – о непрекращающемся противоборстве этих двух состояний. Жаку Броссу нравится видеть, и он дает нам почувствовать, какое удовольствие испытывает от этого. Его самым сильным желанием было стать прозорливым свидетелем происходящего в мире. Чтобы противостоять искушению побега, он надежно привязал себя к самым близким из окружающих его вещей. Но несмотря на его твердое решение отказаться от грез, скрытые поэмы, пробиваясь из-под рисунка с натуры, рассказывают нам о глубинах бытия. И тут даже самые прочные вещи не могут оставаться в своей скорлупе. Самые обычные вещи сбрасывают с себя изношенное платье обыденности. И, внезапно представ обнаженными, они становятся самими собой. Самые незначительные вещи становятся зародышами мироздания. С этого момента любой предмет может стать центром медитации о вселенной. А еще любой предмет может стать, как выражаются философы, «открытой дверью в мир». Любое существо на земле может подарить нам, как говорит Жак Бросс, «постепенное осознание мира»[283].
Чтобы решиться на такую медитацию о разрозненных предметах, Жак Бросс вначале попытался забыть о привычных ценностях. Всё свое существо он сосредоточил во взгляде. Думал, что сможет превратиться в чистый взгляд на мир. Но тот, кто увлечен описаниями, слишком жадно впивается взглядом в предметы, чтобы не наделить их частицей собственной жизни. И напряжение между ним и этими вещами возрастает настолько, что ему кажется, будто вещам нравится быть видимыми, будто они желают, чтобы на них смотрели. И раздвоенность исчезает. Человек, которого хотели отстранить от происходящего, «рвется на сцену», «наш силуэт, тень человека, еще не ставшая бесплотной, врывается в пейзаж, сливаясь с окружающим миром, в котором ей нечего делать»[284].
Здесь перед нами раскрывается главная тема книги: Жак Бросс доверительно рассказывает нам о драме метода. Он хотел видеть, видеть и только, хотел быть надменным свидетелем из другой, чуждой человеку, вселенной – но вот он грезит. Хотел быть равнодушным, готовым видеть всё что угодно – но вот он целиком захвачен наблюдением за существами низшего порядка, частичками здешнего мира! И в итоге эти существа, на которых он смотрит так пристально, пробуждают в нем необычные грезы. Толкователи снов** при помощи своих ключей к сновидениям быстро выделяют в особую группу сны, в которых присутствует определенное животное***. Кто видит во сне кошку, тому никогда не приснится лошадь. Но Жак Бросс не ищет разгадки в «Ключах к сновидениям». Повторим еще раз: он хочет видеть, а не грезить. Если ему встречаются объекты-грезы, необычные объекты и необычные грезы, это происходит при свете дня, в полях или в его плодовом саду. Именно эти объекты-грезы и придают такую самобытность его книге.
Драма метода не ограничивается одними только общими планами. Мы знаем: она происходит перед каждым объектом внимательного разглядывания, особенно если этот объект – живое существо. За колоритностью отдельного индивида проступает мощь – а порой и гротескное всемогущество – всего рода человеческого. Высокая судьба этого племени словно бы укрупняет даже ничтожнейшего из его представителей. В его лице всё племя являет свою неповторимость. Человечество пребывает на своих вершинах, откуда, как ему мнится, правит миром, и созерцает других существ. И каждое животное кажется ему проявлением уродливости жизни, похожим на сбывшийся ночной кошмар. Тут нет места слишком простой философии. Каждая порода неопровержимо свидетельствует о существовании какой-то другой жизни. Каждая порода – демонстрация жизни, не желающей, чтобы ее сравнивали с какой-то другой жизнью. Иногда кажется, что Жак Бросс, большой друг животных и растений, страдает от того, что каждая порода существует сама по себе, вне контактов с другими. Не забудем: это человек смотрящий, он целиком захвачен актуальностью того, что видит. Он не станет обращаться за советом к научным или псевдонаучным философиям жизни. Живые существа – то, что они есть. Даже когда они не притягивают взгляд, мы, чтобы их узнать, должны заставить себя на них смотреть. Подобный созерцательный мазохизм проявляется у Жака Бросса, когда он заставляет нас разглядывать устрицу или бегемота, мягкую уродливость или жирную уродливость.
Но есть и объекты, сами по себе располагающие к разглядыванию: разве цветы – это не картинки в большой книге мира? Жак Бросс знает цветы, любит их, разводит. Умеет помочь весенним цветам расцвести в неблагоприятное для них время года. Он превратил свою кухню в теплицу, где подготавливает к цветению гиацинты. Когда в его книге заходит речь о цветке, перед читателем открываются неведомые глубины. Например, страницы, которые Бросс посвящает рождению ириса, явно свидетельствуют, что он – преданный союзник цветочного царства. Эта преданность проявляется по-разному, и, отслеживая ее в деталях, мы получаем нечто вроде бодлеровских «соответствий» в миниатюре. Удовольствия, которые доставляет цветок, взаимосвязаны, они перекликаются, поддерживают друг друга, сливаются друг с другом, создавая чувственную гармонию. «Из всех цветов ирис, пожалуй, больше всех напоминает живую плоть: мы видим здесь и нежные изгибы языка, и четкие очертания губ, и сладострастные выпуклости; под этой полупрозрачной кожей просматривается тончайшая сетка сосудов, по которой циркулирует жизнь; но эта плоть так слабо защищена, так уязвима, что ей можно причинить раздражение или ущерб даже взглядом; кажется, это одна из вещей, созданных для наслаждения чистым созерцанием, в котором не решаешься признаться самому себе»[285]. Проницательный взгляд, которым так гордился наблюдатель, вдруг становится робким: эта нерешимость свидетельствует о целомудрии.
Ароматы, которые соответствуют нежности форм и красок ириса, ненавязчивы: «Форма цветка является прототипом курильницы; весь его аромат
