покров, который освещается сам собой в определенные моменты, и моменты эти становятся всё реже и всё мимолетней, по мере того как ночь всё глубже проникает в наше существо. Это покрывало Майи****, но оно наброшено не на окружающий мир: благодетельная ночь набросила его на нас самих, и размером оно – всего-то с веко человеческого глаза. Но какая плотная сеть парадоксов сплетется перед нами, когда мы представим себе, что это непроницаемое покрывало принадлежит ночи настолько же, насколько принадлежит нам самим! Спящий словно исполняет волю, требующую затемнения, – волю ночи. Вот что должно быть отправной точкой, для того чтобы понять пространство сновидения, пространство, представляющее собой многослойную оболочку, пространство, подчиненное геометрии и динамике окукливания[297].
Глаза сами ощущают волю ко сну, давящую, иррациональную, шопенгауэровскую волю. Если глаза сопротивляются этой вселенской воле ко сну, если глаза вспоминают свет солнца и буйство красок цветочного ковра, значит, онирическое пространство еще не достигло своего центра. В нем еще остались дали, это прерывающееся, тревожное пространство бессонницы. В нем еще сохраняется геометрия дня – геометрия, скрепляющие элементы которой, очевидно, ослабли, и потому в ней появилось что-то комичное, обманчивое, абсурдное. В такие моменты сновидения и кошмары столь же далеки от истин света, сколь и от великой искренности ночи. Чтобы крепко спать, нужно поддаться воле к окукливанию, воле хризалиды, дать ей увлечь себя до самого центра по мягко закручивающимся виткам, в общем, главное – это принять криволинейные, кругообразные очертания, избегать углов и зигзагов. Символы ночи имеют более или менее выраженную яйцевидную форму. И все эти продолговатые или круглые предметы – плоды, в которых вызревают семена[298].
Будь у нас достаточно места, мы, описав, как спадает напряжение с глаз, рассказали бы еще, как расслабляются руки, которые также, в свою очередь, забывают о предметах. И когда мы вспомнили бы, что специфическая динамика человеческого существа неотделима от работы пальцев, нам пришлось бы констатировать, что онирическое пространство обретает свободу лишь после того, как узел пальцев распускается.
Но в нашем небольшом наброске мы уже достаточно рассказали о первом из направлений ночного путешествия. Пространство, которое теряет горизонты, которое сжимается, округляется, превращаясь в кокон, – это пространство, которое не сомневается в могуществе своего срединного существа. И, как правило, оно заключает в себе грезы беспечности и покоя. Образы и символы, появляющиеся, словно вехи, на пути к центру, надо интерпретировать именно в свете этой поэтапной централизации. Мы упустим один из элементов толкования, если будем воспринимать их обособленно, а не как одну из стадий централизующего процесса сна[299].
А теперь рассмотрим момент, когда наступает психическая полночь, и двинемся через ночь в обратном направлении, за отливом, который приведет нас к рассвету.
III[300]
Освобожденный от дальних миров, от ощущений, испытываемых на расстоянии, сконцентрированный на изначальном существовании, человек в глубоком сне возвращается к первозданному пространству плоти. Ему даже снятся собственные органы – его тело живет в простоте, целебной и обновляющей, с желанием восстановить первозданные формы.
И тогда всё возродится: суставы и сухожилия, железы и мускулы, всё, что надувается, и всё, что растягивается. Сон – это увеличитель. Любой предмет во сне становится крупнее, а если был свернут, то распрямляется. Вместо спиралей мы видим грозно ощетинившиеся стрелы. Глаза еще закрыты, руки расслаблены, но по сути человек уже начинает просыпаться. Центр насыщается новой силой. Раньше спящий был пластичным, готовым принять какую угодно форму; теперь он сам обрел формообразующую способность. Вместо округленного пространства появляется пространство, в котором заданы направления, прочерчены оси агрессии. Какими молодыми становятся руки, когда дают себе предрассветное обещание, обещание действовать! Большой палец играет на остальных четырех, как на клавиатуре. И податливая глина сна отзывается на эту нежную музыку. Незадолго до пробуждения в онирическом пространстве, как колосья в снопе, вздымаются тонкие прямые линии; рука в ожидании рассвета – это живой букет, в котором соединяются мускулы, желания, смелые планы.
В эти мгновения образы обретают иной смысл. Теперь это грезы воли, комплексы ощущений воли[301]. Пространство наполняется предметами, которые скорее провоцируют, чем влекут к себе. Такова, во всяком случае, функция завершенной ночи, после прилива и отлива, здоровой ночи, которая возрождает человека и приводит его, обновленного, к порогу нового дня.
И тут пространство распахивается, оно открыто со всех сторон; надо захватить его в этот момент «открытости», которая дает возможность для создания любых форм. На заре пространство сновидения преображено зажегшимся в нем внутренним светом. Если человек исполнил свой долг, как следует выспавшись, он обретает взгляд, влюбленный в прямую линию, и руку, которая укрепляет всё, что прямо. Проснувшийся человек – точка отсчета для наступающего дня. На смену грезам концентрации приходит воля к иррадиации.
Такова в своей удивительной простоте траектория, по которой в двух противоположных направлениях движется ночной человек[302].
Предисловие к «Феноменологии маски» Роланда Куна[303] *
Я опустился до кривляния человека,
я поднялся до искренности природы.
Бальзак. «Патология общественной жизни», XII[304]
Хотя масок существует бесконечное множество, желание маскироваться, по-видимому, объясняется весьма просто, а потому психологию того, кто маскируется, можно понять очень скоро. Маска – это прикрытие. Спрятавшись за ней, человек чувствует себя защищенным от проницательности психолога. Теперь у него новое лицо, которое не выдает его чувств. Если маскирующийся может жить с этим новым лицом, если он хочет жить жизнью своей маски, то считает себя ловким мистификатором и в итоге начинает верить, что другие люди принимают его маску за истинное лицо. Раз ему так несложно было спрятаться, значит, легко будет притворяться. Таким образом, маскировка – это наивный синтез двух на первый взгляд схожих, а на самом деле прямо противоположных действий: скрываться и притворяться. Но такой несложный, тотальный, быстрый обман был бы слишком простой загадкой для психолога. Есть много способов расширить круг его задач. Было бы достаточно обратиться к бесчисленным этнографическим свидетельствам**, чтобы прийти к выводу: маскировка – проявление одного из глубинных человеческих инстинктов. В этом случае следовало бы изучить всю магию маски. Следы этой магии обнаружились бы в фольклоре, но все эти исследования отвлекли бы психолога, не дав ему сосредоточиться на главном – понять, почему у людей возникает желание скрывать себя. Феноменология притворства, очевидно, восходит к стремлению быть не собой, а кем-то другим. Исследователь не слишком-то продвинулся бы в понимании этого явления, если бы стал рассматривать бесчисленное множество существующих масок, пугающих масок, масок,
