даже искусно сделанная физиономия расползется по швам: фальшь потеряет свое необходимое условие – целостность.
Эта диалектика убедительно показана в одном из сочинений Бальзака. В «Патологии общественной жизни» есть сцена встречи капиталиста с банкиром. Банкир просит капиталиста одолжить полмиллиона франков на двадцать четыре часа, «обещая вернуть эту сумму в таких-то и таких-то акциях». Вот кульминация этого разговора в изложении капиталиста: «Когда банкир О. подробно рассказывал мне об этих акциях, кончик носа у него побелел, причем только в одном месте, с левой стороны, где была небольшая припухлость полукруглой формы. Раньше я уже имел случай заметить, что всякий раз, когда О. лгал, это полукружье у него становилось белым. И я понял, что мои полмиллиона в опасности…» И Бальзак добавляет: «У каждого из нас есть такая припухлость, где дает себе волю душа, краешек уха, который краснеет, подергивающееся веко, манера многозначительно выпучивать глаза, морщина, которая без причины набегает на лоб, выразительно сжатые губы, красноречивая дрожь в голосе, затрудненное дыхание. Что поделаешь! Порок несовершенен»[311].
Удивительный эпизод, в котором маленькая побелевшая припухлость свидетельствует о том, что природа сопротивляется тотальному притворству. И в результате мозаике искренности и лжи не хватило прочности. Если бы банкир притворялся не так старательно, у него получилось бы лучше. По крайней мере, у него на лице сохранилась бы та двойственность, которая диалектически соединяет патологию общественной жизни и патологию одиночки.
Этот пример, заимствованный нами у одного из величайших аналитиков человеческой души, показывает, насколько важно анализировать волю к притворству, стремление человека управлять выражением своего лица. И в этом свете работа Роланда Куна представляется нам первой аналитической системой, подкрепленной объективными данными. Всякая система притворства основана на частичном притворстве. Обрывок маски, извлеченный из кляксы Роршаха, помогает нам восстановить всю маску. А получается это у нас именно потому, что маски представлены здесь в виде фрагментов, – аналитик не испытывает искушения дать цельную картину, сделав ради этого поспешные выводы.
На самом деле маска, которую воображение извлекает из теста Роршаха, – это показатель уровня, которого испытуемый способен достигнуть в притворстве. Эта одномоментная маска, вероятно, может открыть нам его прошлое, но, что более важно, может рассказать о теологии притворства, о постоянном, неудержимом желании притворяться, быть не тем, кто ты есть. Мы присваиваем себе право раздвоиться, а маска позволяет нам этим правом воспользоваться. Маска – пропуск в жизнь для нашего двойника, которому мы не сумели дать право на существование, хотя он – тень нашего существа, причем тень, которая не следует за нами, а движется впереди. В этом случае маска – реальное проявление того, что могло бы быть. Существование того, что могло бы быть, представляется некоей туманностью бытия в бергсоновской философии проживаемой длительности. Маска становится зоной концентрации, где возможности бытия уплотняются. Понятно, что маска предполагает особые отношения с временной последовательностью, отношения, которые Роланд Кун в своей работе подвергает проницательному анализу. Разумеется, маска – это точка пересечения различных двойственностей, помимо беспрестанно возобновляемой двойственности фальши и чистосердечия. В своих протоколах интерпретации масок Роланд Кун, в частности, выявил двойственность ужаса и смеха, трагического и комического, пугающего и шутовского. Дойдя до полюсов этих двойственностей, мы найдем диалектику жизни и смерти. Смерть надевает маску на живое лицо. Смерть – это абсолютная маска.
Мы не смогли в этом коротком предисловии отметить все откровения психологии, о которых поведал в своей книге Роланд Кун. Мы предпочли сосредоточиться на проблеме притворства. Есть еще и такая проблема, как искренность в безумии. Мы постоянно задаем себе вопрос: может ли сознательный радикальный поступок, для объяснения которого нужна целая феноменология, скрываться под личиной «безумия»; иначе говоря, может ли безумец управлять своим безумием? В экстремальном случае, когда мы имеем дело с застывшим лицом, лицом, выказывающим неспособность к общению, с маской безумия, мы, возможно, видим перед собой Ничто. А если, напротив, в кромешной тьме безумия можно разглядеть еще не угасшую волю к бытию, которая неотделима от человека, от живого существа, испытывающего постоянную потребность проявлять себя? Эдгар По, великий поэт, великий мыслитель, заглянувший в самые глубины человеческой драмы, пишет в своих «Маргиналиях»: «Позволим себе небольшое замечание по поводу Гамлета… Шекспир не мог не знать, что у некоторых людей в крайней степени опьянения (о каком бы виде опьянения ни шла речь) возникает почти непреодолимое желание притвориться более невменяемыми, чем они есть на самом деле. Позволительно предположить, что нечто подобное происходит с безумцами: впрочем, это, по-видимому, не подлежит сомнению. Поэт не думал, что дело обстоит так: он понял это интуитивно, благодаря своему чудесному дару читать в душах, источнику его власти над людьми»[312].
В этих строках Эдгара По показана позитивная особенность безумия, позитивный аспект притворства – споспособность даже в помрачении ума осознавать свое раздвоение. Внутри двойственности одно никогда полностью не исключает другое. Между ее полюсами постоянно происходит конверсия ценностей. Именно эта конверсия проявляется в психологии притворщика. Между маскирующимся и маской происходят постоянные приливы и отливы, движутся два мощных потока, которые попеременно эхом отдаются в сознании. Феноменология маски рассказывает нам о раздвоении человека, который, желая казаться не тем, кто он есть, начинает притворяться, а в итоге, благодаря своему притворству, полностью раскрывает себя. Эксперименты Роланда Куна тем более интересны, что во время прохождения теста воля к притворству проявляется у обследуемых неосознанно. Тест Роршаха, этот щадящий метод диагностики, еще раз показал свою эффективность в работе на границах сознания и бессознательного, в той зоне, где проницательность психиатра должна преодолевать изощренную оборонительную тактику психики обследуемого больного.
Греза и радио[313] *
Перед тем как предложить вам эту статью, возможно, нам стоило бы изобрести новое слово. Без нового слова у нас не будет жизненного материала для статьи.
Радио – явление космических масштабов: вся планета заговорила. Но чтобы определить это явление, нужно выработать концепцию.
Какова же будет эта концепция? Последователи Бергсона говорили о биосфере[314], то есть о покрывающем землю живом слое, вмещающем в себя леса, животных и даже людей. Идеалисты говорили о ноосфере, то есть о сфере мысли[315]. Были разговоры о стратосфере, об ионосфере: к счастью, радио своим существованием обязано ионизированным слоям атмосферы. Какое же название подобает Слову, объемлющему весь мир? Это название – логосфера. Мы все – граждане логосферы.
Радио – это интегральная, каждодневная реализация человеческой души. Проблема, которая возникает в связи с этим, не только и не просто проблема коммуникации, не только и не просто проблема
