которое можно реализовать только вертикально, двигаясь вверх, с ощущением, что сожаление смягчается, что душа возвышается, что призрак прощает. И тогда несчастье покрывается цветами. Какой-нибудь чувствительный метафизик еще усмотрит в «улыбке сожаления» формальную красоту несчастья. И в свете формальной каузальности он поймет значение дематериализации, в которой осознает себя поэтическое мгновение. Еще одно доказательство, что формальная каузальность разворачивается внутри мгновения в направлении вертикального времени, между тем как каузальность действенная разворачивается в жизни и в вещах по горизонтали, собирая мгновения в группы разной степени интенсивности.
Разумеется, в перспективе мгновения можно испытать амбивалентности и более длительного действия: «Еще совсем ребенком я ощутил в моем сердце два противоположных чувства: ужас перед жизнью и упоение жизнью»[327]. Мгновения, когда человек испытывает оба этих чувства сразу, останавливают время, ибо у них есть нечто общее – зачарованность жизнью. Они выводят человека за рамки обычной длительности. Такую амбивалентность нельзя описать в терминах последовательности, как банальный итог преходящих радостей и печалей. Такие непримиримые, такие фундаментальные противоположности уже напрямую относятся к области метафизики. Мы видим их вибрации за одно мгновение, видим экстазы и депрессии, которые даже могут быть вызваны прямо противоположными по своему реальному значению событиями, – отвращение к жизни может охватить нас среди наслаждения, так же как прилив гордости в несчастье. Цикличные темпераменты, которые разворачиваются в направлении обычной длительности, сообразно фазам луны, различные противоречивые состояния – всего лишь пародия на фундаментальную амбивалентность. Только углубленная психология мгновения сможет раскрыть нам комплексы ощущений, необходимые для понимания главной драмы поэзии.
IV
Удивительно, между прочим, что одним из поэтов, наиболее остро ощутивших решающие мгновения бытия, стал поэт соответствий[328]. Вопреки широко распространенному мнению, бодлеровское соответствие – не простая транспозиция, которая будто бы заключает в себе код доступа к чувственным аналогиям. Соответствие – это итог состояния тонко чувствующего человека за одно мгновение. Но одновременность ощущений, в которой соединяются запахи, краски и звуки, – всего лишь зачин для других, более далеких и более глубоких синхронностей. В двуединстве тьмы и света обнаруживается вечная двойственность добра и зла. Впрочем, «бескрайность», с которой у нас связано представление о тьме и о свете, не должна наводить на мысли о космосе. Тьма и свет упоминаются здесь не из-за их протяженности, не из-за их бесконечности, а из-за их целостности. Тьма – это не пространство. Тьма – угроза вечности. Тьма и свет – это два неподвижных мгновения, темных или светлых, веселых или грустных, темных и светлых, веселых и грустных. Никогда еще поэтическое мгновение не было таким завершенным, как в этом стихотворении, где можно сочетать необъятность тьмы и необъятность света. Никогда еще нам не давали так остро, физически ощутить амбивалентность чувств, манихеизм начал.
Размышляя обо всём этом, мы внезапно приходим к выводу: мораль всегда заявляет о себе мгновенно. Категорический императив морали не имеет ничего общего с длительностью****. Он не содержит никакого объяснимого мотива, не ожидает никаких последствий. Он движется по прямой, по вертикали, во времени форм и личностей. В такой ситуации поэт становится идеальным гидом для метафизика, который стремится постигнуть все силы мгновенных связей, в том числе и готовность приносить жертвы, не позволяя при этом грубой философской двоичности субъекта и объекта расколоть его, не позволяя дуализму себялюбия и долга остановить его. Поэт приводит в действие более тонкую диалектику. В единое мгновение он показывает нам общность формы и личности. Он доказывает, что форма – это разновидность личности, а личность – разновидность формы. Так поэзия становится мгновением формальной причины, мгновением личностной силы. А став им, она теряет интерес к тому, что сокрушает, и к тому, что растворяет, к длительности, которая приглушает и рассеивает отклики. Теперь она ищет мгновение. Ей не нужно ничего, кроме мгновения. Она творит мгновение. Вне мгновения есть только проза и пустые слова. Особый, присущий ей динамизм поэзия находит в вертикальном времени остановленного мгновения. Ибо у чистой поэзии есть свой, чистый динамизм. Динамизм, который развивается вертикально во времени форм и личностей.
Первые страницы «Учебника одиночества»[329] *
В этот вечер, сидя на краю сумерек
И болтая ногами над волнами,
Я буду смотреть, как опускается ночь:
Ей будет казаться, что она совсем одна.
И сердце мне скажет: сделай со мной что-нибудь,
Чтобы я почувствовало: я всё еще твое сердце.
Жюль Сюпервьель. «Гравитация»[330]
I
Философу, пишущему книгу, первые ее страницы даются трудно и тяжело, потому что накладывают на него слишком большие обязательства. Читатель хочет, чтобы они были содержательными, ясными и легкими для чтения; в противном случае он обзовет их «литературой». А еще он хочет, чтобы они были обращены непосредственно к нему, то есть были привязаны к его собственным проблемам, что предполагает некое согласие умов, – а ведь задача философа именно в том и состоит, чтобы поставить такое согласие под вопрос. Ты едва успел дописать первую страницу – и дело уже сделано. Ты уже не вправе спохватиться и исправить то, что надо исправить или просто начать всё заново. Но если философия – область знаний, изучающая начала, как преподавать ее людям, не научив их умению терпеливо начинать всё сначала? Рассуждая логически, начать – значит осознать свое право на вторую попытку, право начать заново. Философия – наука желаемых основ. Только при этом условии философия перестает быть описательством и превращается в глубинный внутренний процесс.
Поэтому нам необходимо принять некоторые бесполезные меры! И да, у нас есть право на длинное вступление. Мы могли бы сказать и проще: право на радость, которую дает медитация**, – ведь мы с вами осознаём, не правда ли, что медитация есть действие, философское действие. Так что мы занялись бы чистой медитацией, мы объявили бы ее естественным поведением философствующего субъекта. Мы стали бы жонглировать красивыми абстрактными словами. И сами бы в них поверили. А потом перестали бы верить, радостно вживаясь в другие абстракции. Вживаться в абстракции – что за увлекательное занятие! Все наши мысли, грубые и изысканные, страстные и холодные, рассудительные и фантастические, приняли бы участие в этой медитативной игре. Наш разум или наше сердце испытывали бы сомнение, мудрое или простодушное, методичное или гиперболичное, искреннее или ироничное. Мы уже предвкушали бы патетические сцены, когда вселенная и одинокий человек ослепляют друг друга сиянием или бросают друг другу вызов, когда он теряется в сомнениях или когда он преодолевает всё.
