Мы воспевали бы философа на просторах полей, философа в его келье, философа ликующего или рыдающего. Время было бы юностью и смертью, оно было бы ферматой. Время умело бы зависать. Оно стало бы тем, с чего всё начинается, от чего всё способно прийти в удивление. Человек вдруг спросил бы себя: где существую я, существующий? В какое воображаемое пространство затащили меня мои лассо? Что это за странная разновидность философской мысли, которая делает знакомое удивительным? Что за странный путь философа, на котором каждая точка – перекресток? Ведь философская мысль – это постоянная, глубоко скрытая нерешимость, даже когда она демонстрирует напыщенную догматическую самоуверенность. Даже двигаясь вперед, она замыкается в себе. Ее считают цельной, но она раскалывается. Быть может, следует отнести к философу определение поэта, которое в своей книге «О крови, сладострастии и смерти» дал Морис Баррес: «Безумец, плодящий новых безумцев»?[331] И действительно, если я наблюдаю за самим собой, «значит, „я“ – это кто-то другой», как писал Рембо Изамбару. Раздвоение мысли автоматически приводит к раздвоению личности. Сознание того, что ты один, – это всегда скрытое желание быть двумя.
Таким образом, я представляю собой некую трудноопределимую субстанцию, двойственную субстанцию, которая находится в состоянии брожения, тяжелая или легкая, в зависимости от того, обогащается она или улетучивается, в зависимости от того, выливается она или просачивается. В моем медитирующем «я» борются ликование и оцепенение, вселенная, материя твердая и обманчивая, противоречит сама себе. Внутри меня целая вселенная замыкается в себе и впадает в такую растерянность, что начинает воображать себя одной-единственной мыслью.
Однако, с большим трудом сумев собраться воедино, вселенная начала бы делиться. Разум, подвергающий всякое единство испытанию диалектикой, перед началом этого действия выверил бы свою полиморфную медитацию. Он дал бы каждому из наших чувств, и вкусу, и зрению, и всем прочим, достаточно времени для медитации. Каждое из наших чувств могло бы обзавестись собственным персонажем, а персонаж – собственным декором. В литературе описание обстановки, окружающей героя, всегда насыщено психологизмом. И возникло бы как минимум пять чувствующих вселенных, пять систем чувствующего одиночества. Все факторы вселенной, управляющие человеческой жизнью, смогли бы свободно распоряжаться своим мирком, восславлять философский империализм одинокого субъекта. Ах! Если бы философ имел право медитировать всем своим существом, своими мускулами и своим желанием, с каким удовольствием он избавился бы от этого псевдомедитирования, в котором логика выхолащивает собственно медитацию! Точнее, с каким удовольствием он поставил бы на место псевдомедитирование, это детище злокозненного чертенка, которому надо всё усложнять и запутывать, а главное, во что бы то ни стало всё дифференцировать, но у которого, впрочем, есть и одна полезная функция – он помогает снизить напряженность в наших застывших убеждениях!
Как оказывается, вселенная проницаема для всех типов медитации, готова принять в себя мысль, зародившуюся в любом, даже самом глубоком, из одиночеств. Поразмышляйте подольше над какой-нибудь экстравагантной идеей – и этого будет достаточно, чтобы вселенная осуществила ее. Само собой, первоначальный проект может оказаться хрупким. Стоит лишь прервать уединение – и он рассыплется. Но для менее причудливых грез одиночество – это целый мир, громадная декорация, собранная из всего нашего прошлого. Все наши грезы, грезы о лесе, о ручье, о сборе винограда и о сборе урожая пшеницы, появятся и разместятся здесь, на этом дереве, в этом снопе. Для грезящего философа любой, даже самый незначительный, предмет становится целой перспективой, в которой отображается вся его личность, его самые затаенные и самые одинокие мысли. Этот бокал бледно-золотистого, прохладного сухого вина заново отстраивает для меня всю мою жизнь в Шампани. Кто-то подумает, что я пью, – нет, я вспоминаю… Самый незначительный предмет, если созерцать его старательно, изолирует нас и наделяет множественностью. Перед множеством предметов человек грезящий ощущает свое одиночество. Перед одним-единственным предметом грезящий субъект ощущает свою множественность.
Так, в тысяче своих граней, через тысячу своих взаимосвязей вселенная и тот, кто грезит в ней, преобразуют активную медитацию в творческую активность. Одинокая медитация возвращает нас в первозданность мира. Или можно сказать иначе: одиночество приводит нас в состояние первичной медитации***. Чтобы классифицировать неисчислимое многообразие всех медитативных аспектов восприятия, философу пришлось бы затвориться в каждом из созданных им образов. Очень быстро ему пришлось бы признать, что все их чувственно воспринимаемые аспекты являются поводами к возникновению различных обособленных космологий. Но философу не терпится приступить к масштабному синтезу, к тому же он, по крайней мере на словах, убежден в целостности мира, а значит, уверен, что ему предстоит создать в своем воображении только один-единственный мир. Поэтому приверженец традиционной философии не в состоянии понять театральную многоликость космологической грезы. Как только душа надежно затворяется в одиночестве, любое впечатление – это повод к возникновению вселенной. Очевидно, впоследствии эти множественные вселенные смешаются и превратятся в один сложносоставной мир. Но в мире имеет значение прежде всего его напряженность, и только потом – его сложность. А его напряженность сосредоточена в нас. И мы бы острее ощущали эту напряженность, эту глубинную внутреннюю потребность создать собственную вселенную, если бы были послушны динамическим образам, образам, которые динамизируют наше существо. Вот почему мы думаем, что прежде создания многоохватных, синтетических, симфонических философских систем должны были бы появляться подготовительные исследования, где восторг нашего «я» и чудеса мира были бы убедительно показаны в их тесной взаимосвязи. И тогда философию удалось бы вернуть к ее первым опытам, похожим на детские рисунки.
А сейчас к неизбежности первичной медитации философа возвращает одиночество. Благодаря одиночеству медитация обретает такую же действенность, как удивление. Первичная медитация – это тотальная восприимчивость и в то же время способность к созданию в воображении новых миров. Например, утренняя медитация – это открытие мира, который нам надо пробудить. Чтобы проиллюстрировать наивный динамизм утреннего размышления, напомню историю, которую любил рассказывать Оскар Уайльд. Один святой, обычно просыпавшийся задолго до рассвета, всякий раз молил Бога, чтобы солнце сегодня снова взошло. Увидев зарю, святой благодарил Бога за то, что Он внял его молитве. Однажды его сон оказался столь глубоким, что он проспал час предрассветной молитвы. Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко в небе. На мгновение святой опешил; а затем возблагодарил Бога, за то что Он, несмотря на нерадение раба Своего, всё же приказал солнцу взойти[332].
II
Чтобы привести пример мечтательного раздумья, которое выстраивает целый мир из впечатлений одинокого грезящего, попытаемся представить себе одновременно сомнения, охватывающие душу ночью, и космические соблазны ночи****. Посмотрим, как в ночи одиночество организует ночной мир, как некое темное существо оживляется в нас,
