ночи. Это черное кладбище, воздушное и зыбкое. В черном воздухе, наполняющем эту жестокую твердь,
Когда ветер дует с неба,
Я слышу топот жизни и смерти,
которые обменивают своих пленных
На твоих блуждающих перекрестках[334].
Какое значение имеет тогда ветерок, веющий этой теплой осенью? Какое значение имеют тысячи посланий от радостной природы, тяжелые от спелости плоды, поздние цветы? Для меня эта ночь пуста и нема. Я потерял родину счастья. Теперь я – всего лишь одиночество, которое нуждается в исцелении.
IV
Не надо воспринимать это как жалобы на бесчувственность и равнодушие природы – ведь у нас не было чувств, которые бы мы ей доверили. Доказательство твоего одиночества пришло в этот час, час твоего объединения с покоем, разлитым во всём вокруг в умиротворенной ночи. Оно пришло в то мгновение, пронзающее, жестокое и четкое, словно абсурд – словно стрела! – когда ощущения одиночества как счастья и одиночества как несчастья стали чередоваться у тебя с такой быстротой, что абсурдность человеческого горя ты выразил в форме противоречия: счастливое одиночество – это несчастливое одиночество. Исполненное абсолютного покоя сердце перед лицом абсолютно равнодушной ночи отверзло для себя пропасть. Без причины, без повода в моем умиротворенном сердце слово один, это резюме одиночества, внезапно изменило свой настрой на противоположный. Они редко встречаются, – но они такие человеческие! – слова, в которых настолько четко выражена эмоциональная двойственность и ценность которых настолько хрупка!
Но почему же, если эту противоречивую формулу, разрушающую иллюзии человека, произнести в обратном порядке и тоном, исполненным мужественной решимости, – почему же она начинает жить совершенно иной жизнью: несчастливое одиночество – это счастливое одиночество? У несчастья есть свой смысл, своя функция, свое благородство. Как только раздумье обретает одновременно идеальность и образ, как только оно меняет тон с горькой констатации на констатацию мужественную, противоречия складываются в совершенно другой человеческий итог.
Разве эта хрупкость, эта изменяемость характеристик одиночества не доказывает, что одиночество – важнейший определитель, позволяющий выявить философское значение всех человеческих эмоций? О каком бы чувстве, страсти или воле ни шла речь, реакция на слово «одинокий» выражается в бесконечной череде колебаний. Сомнение, которое так любят изучать философы, гораздо менее близко нашей человеческой природе, чем ощущение одиночества, оставленности, смятения. Если, как мы думаем, заниматься философией – значит поддерживать себя в состоянии не только постоянной медитации, но также и в состоянии первичной медитации, то при изучении любой психологической ситуации надо ввести критерий изначального одиночества. Добавить в каждое из наших чувств радость или боязнь одиночества – значит подвергнуть это чувство череде колебаний, исследованием которых занимается ритманализ. Переходы от отчаяния к мужественной решимости, внезапные приступы утомления счастьем рождают у одинокого человеческого существа особую жизненную энергию, которая то затухает, то разгорается, то раздражает, то радует. Эти ритмы (зачастую неощутимые для нас под покровом общественной жизни) потрясают глубинную сущность человека и позволяют этой глубинной сущности возродиться. Философу следовало бы заметить явные следы их воздействия. Но наши философские познания о ритмах скудны и поверхностны. Мы путаем жизненные ритмы с простыми перепадами настроения. А задача ритманализа[335] – как раз в том, чтобы избавить нас от лишних, случайных волнений, тем самым открыв нам возможные варианты жизни, наполненной истинным динамизмом. С помощью ритманализа, благодаря реальному восстановлению глубинных ритмов, проявления двойственности, которые психоанализ квалифицирует как непоследовательность, могут быть интегрированы и взяты под контроль. И тогда становится заметным действие двояких, то есть противоположных друг другу, сил, которые динамизируют наше существо с двух сторон – с полюса несчастья и с полюса радостей. Одиночество необходимо, для того чтобы отъединить нас от случайных ритмов. Поворачивая человека лицом к самому себе, одиночество побуждает его к диалогу с самим собой и дает импульс к волнообразному размышлению, которое всё вокруг пронизывает противоречиями, которое снова и снова пытается осуществить глубинный диалектический синтез. Именно в одиночестве философ способен наиболее эффективно противоречить самому себе.
V
Так вот оно, твое жизненное послание, о жалкий, пустой мечтатель? Неужели твой удел философа – в том, чтобы обрести ясность, копаясь во внутренних противоречиях? Неужели для определения собственной сущности ты обречен вникать в свои колебания, душевные метания, приступы неуверенности в себе?
Отвечу цитатой из Рильке[336].
В своей драме «Ныне и в час нашей смерти»[337] Рильке сказал: «Ты поднимаешь глаза и говоришь мне: „Человек из народа, о друг мой, ты не сдержал слова… В первой тетради, Дикого цикорияʻ ты обещал мне свет и утешение, а здесь ты показываешь нам тьму и страдание“. Я отвечаю: „Человек из народа, о друг мой, я расскажу тебе короткую историю. В мире встречаются две одинокие души. Одна из них издает горестные стоны и молит незнакомку об утешении. А незнакомка тихо склоняется над ней и шепчет: ,Мне тоже темноʻ.
Разве это не утешение?“»
Комментарии
К читателю
* Филипп Гарсен (1928–1973), заведующий отделом литературы в Presses universitaires de France [ «Французском университетском издательстве»] в 1957–1973 годах, в послевоенный период вдохнул новую жизнь в это издательство, расширив рамки его продукции от строго университетской до общепознавательной. Одним из проявлений этой тенденции стала публикация «Права грезить», для которой он сам подбирал тексты. Ф. Гарсен постоянно и тесно сотрудничал с Г. Башляром, который был членом административного совета издательства (с 1954 по 1973 год), возглавлял редколлегии журналов Puf («Талес», «Диалектика») и книжной серии «Библиотека современной философии», а также опубликовал в нем одиннадцать своих работ, в частности поэтики последнего периода: «Поэтика пространства» (1957), «Поэтика грезы» (1960) и «Пламя свечи» (1961). Там же были изданы и «Фрагменты поэтики огня» (1988). Формула Башляра «И тогда философию удалось бы вернуть к ее первым опытам, похожим на детские рисунки» (Наст. изд. с. С. 287) в понимании Гарсена указывает на то, какую важную роль в творческом процессе играет спонтанность. В предисловии к книге Жюльетт Бутонье «Детские рисунки» (Boutonier J. Les dessins des enfants. Paris: Les Éditions du Scarabée, 1953) философ писал: «Рисунок ребенка с его очевидной спонтанностью – свидетельство того, что свобода рисования заложена в самой природе человеческой руки. Став взрослым, человек отрекается от этой свободы. ‹…› Искусствоведы – люди, которым положено разбираться в искусстве ‹…› – не позволяют нам вернуться к нашей „коробке с красками“. К счастью, в зрелом возрасте у нас порой случаются озарения юности, открывающие путь к свободе, и на этом пути мы снова пытаемся
