нахмурены, но нижняя губа немного дрожит.
Приходит неловкая тишина, и Офелия это замечает. Она сделала большой шаг, придя сюда, чтобы быть уязвимой, и я вижу, как жалость начинает проступать на ее мрачном лице. Она отрицает свою смерть.
Блять, мы все такие, но она убеждает себя, что все еще может дарить частицы себя живому миру. В моем желудке образуется узел от уныния, который вызывает это мнение.
Джерико прочищает горло и говорит:
— Вы знаете, что это невозможно.
Офелия пытается придать своему лицу холодное и безэмоциональное выражение, когда бездушно спрашивает:
— Невозможно, почему?
Лицо психолога кривится от боли.
— Мисс Розин, потому что вы мертвы.
— И что? Неужели мои представления не повлияли на вас каким-либо образом, пусть даже незначительным? Вы ведь сами говорили — вы ходите на мои представления уже пять лет.
Она пожимает плечами, и несколько голов кивают. Елина и Поппи стреляют в меня взглядами. Они озадачены тем, что она здесь. Я приподнимаю плечо. Если им интересно, как я заставил ее пойти за мной сюда, у меня нет ответа. Чистое везение.
Поппи прочищает горло, ее голос тих и нервен.
— Наблюдать за твоим выступлением стало для меня лучом надежды. — Джерико смотрит на нее, его лицо становится задумчивым. — То, как ты полностью принимаешь свое существование здесь, это прекрасно.
Офелия выглядит в шоке, а потом улыбается. Меня это очаровывает.
— Возможно, со стороны кажется, что я хорошо это воспринимаю, но, боюсь, я только скрываю печаль в своем сердце лучше других.
Ее глаза тускнеют, когда она сжимает руки на коленях. Ей тяжело — это всегда тяжело в первый раз на групповой сессии.
Но есть что-то, что можно сказать о том, почему она решила быть такой резкой и сильной снаружи, лишь для того, чтобы успокоить рядом. Она страдает внутри, как больное гниющее из корней растение — гниение не заметно снаружи, по крайней мере, сначала. Но это такой медленный, трагический способ позволить себе умереть.
Я хочу утешить ее. Знать всех скрытых демонов и обнимать ее, пока тьма не покинет нас. Мы вместе прогоним тени, которые ищут нас, если придется.
Вокруг меня бормотают голоса, но я погружен в раздумья, позволяя своему разуму размышлять о том, что она может скрывать за этой милой улыбкой. Офелия — загадка; ее улыбка может убедить кого угодно. То, как она пляшет и чувствует музыку, может обмануть любого наблюдателя.
— Невер.
Я задираю голову. Мысли в моей голове мгновенно умолкают.
— А?
Джерико бросает на меня встревоженный взгляд, которым он смотрит уже много лет. Его волнует мое рассеянное внимание, как и всех.
— Я сказал, что твоя очередь. Ты не думал о том, почему ты до сих пор здесь?
Спина выпрямляется, я засовываю руки в карманы куртки.
— Да, извини за это. Я все еще думаю, что это связано с…ну, знаешь, с тем, что я умер так несправедливо. Иногда я просыпаюсь посреди дня, не зная, сколько времени прошло и какой сегодня день. — Я замолкаю, сдерживая то, что действительно хочу сказать, но чувствую себя таким виновным за то, что даже подумал об этом. Я должен быть с ними, с ними тремя. Почему я должен был умереть?
Я счастлив, что это был я, а не кто-то из них, но печаль и одиночество невыносимы. Мои глаза застывают, и я смотрю на Офелию. Ее розовые щеки и полные губы вызывают боль в моей груди. Я не хочу говорить этого при ней, но я хочу быть искренним, а я, блять, не идеален. Никто из нас не идеален.
Мы все определенным образом разрушены, у нас синяки и шрамы. Но это то, что я больше люблю у других, поэтому хочу, чтобы она увидела и мои. Любовь не зависит от условий. Сломанные части нас должны быть там, откуда мы начинаем, а не то, что мы неизбежно откапываем после лет отслаивания слоев, только чтобы почувствовать усталость и скептицизм.
— Думаю, я все еще здесь, потому что есть вещи, которые не успел сделать и пережить. Я никогда не был полностью эгоистичен и не делал того, что хотел. Есть части меня, которые я еще не нашел, но я хочу найти. Есть вещи, которые люди мне должны. — Глаза Офелии расширяются, и у них появляется проблеск надежды, будто она никогда не слышала, чтобы кто-то был настолько откровенен. Наклоняется вперед в своем кресле, словно цепляясь за мои слова. Я почти вижу, как идея загорается в ее глазах — список желаний. — Я хочу прощения от людей, которые причинили мне боль, — говорю я тихо; боль, разливающаяся по моей груди, является ничем иным, как агонией. Крепко сжимаю пальцы. — Неужели я так много прошу? Прости меня. Я тебя люблю. Я горжусь тобой. Но почему? Почему они этого не говорят? Однажды было бы достаточно, даже если это шепотом. Я просто… — Клубок в горле разрастается, и я несколько раз безрезультатно пытаюсь его проглотить.
— Ты злишься.
Ее голос — неземной и лишенный эмоций.
Я моргаю мимо набегающих слез, и с мукой смотрю на Офелию, нахмурив брови. Понимание и сочувствие, которые нахожу в ее взгляде, успокаивают, и боль в моем сердце немного утихает.
Я киваю.
— Я такой злой, черт возьми. На стольких людей.
Джерико смотрит между нами. Я вижу, как в его взгляде мелькает что-то, что я не совсем узнаю, какое-то сознание.
— Кажется, у вас обоих есть планы за пределами стен «Святилища Харлоу». Почему бы не изучить это? Почему бы не вместе? — спокойно произносит Джерико. Он наклоняется вперед на своем кресле, локоть прижата к колену, рука прикрывает рот, будто он видит у нас какой-то потенциал, будто он хочет сказать больше, но меняет мысль.
Покинуть «Харлоу» всегда было возможно, но это мой дом. Хотя паранормальный мир пугает, когда я думаю о том, чтобы сделать это с партнером, это не кажется столь плохим. Список желаний… он не казался мне приемлемым вариантом, когда я думал о том, чтобы выполнить его наедине, но когда думаю о нас двоих в этом приключении…мои глаза расширяются, а в груди нарастает боль. Мое сознание шепчет: «Иди. Возьми ее за руку и никогда не оглядывайся». Я встречаюсь с Офелией взглядом, и кажется, что мир вокруг нас исчезает. Остались только мы и стулья, на которых сидим, глядя друг на друга, и мечта, растущая в моем сердце. Офелия встревожена светом в моих глазах, и это быстро развеивает эти кратковременные мечты.
Комната снова становится в центре внимания.
