мягкие и дерзкие, от них у меня пылают щеки.
— Я забыл кепку, — выпаливаю я, чтобы выйти из транса, в который она меня погрузила. Боюсь, что если этого не сделаю, то сделаю какую-нибудь глупость.
— Нет, — саркастически отвечает Офелия.
Я сдерживаюсь, чтобы не протянуть руку и не откинуть прядь волос с ее лица.
— Тогда утром?
Я смеюсь, потому что мы трусы. Она кивает и садится.
— Утром. Когда в голове прояснится.
— Ты сможешь сегодня спать одна, моя роза?
Я шучу и не ожидаю, что она обернется и посмотрит на меня через плечо. Но она это делает. Ее глаза опущены и исполнены желания.
Я только что сказал «моя роза»? Мое беспокойство бесполезно, потому что это полностью игнорирует.
— Не думаю, что смогу. Не после такого испуга, — говорит Офелия, внимательно изучая мои черты лица, чтобы понять, что у меня в голове.
В животе становится тепло, и мне тяжело глотать.
— Я могу поставить фильм и приготовить попкорн, если хочешь? — встаю и протягиваю ей руку. Она берет ее и подозрительно улыбается мне.
— Что ты за человек, Лэнстон Невер? — спрашивает она, направляясь к стене с микроволновкой и журнальным столиком. Открывает шкафчики, пока не находит пакетик попкорна и не готовит его.
Что я за человек? Это физиологический вопрос или простой? Например, когда интервьюер спрашивает вас: «Какова ваша самая большая слабость?» Да, потому что нормальные люди знают, как отвечать на такие вопросы. Поэтому я полагаюсь на свою интуицию.
— Я человек, который никогда не получает того, чего хочет, но все равно улыбается.
Я включаю телевизор и достаю сумку с DVD-дисками. Фильмы ужасов и боевики отпадают, поэтому просматриваю раздел с драмой и выбираю один.
Микроволновка пищит, и Офелия высыпает попкорн в большую миску, которую мы можем разделить.
— Почему?
Я нажимаю кнопку воспроизвести и возвращаюсь, чтобы посмотреть на нее.
— Почему что?
— Почему ты продолжаешь улыбаться?
Она ставит попкорн на мою кровать и идет на свою сторону комнаты, поднимая платье над головой.
Мой мозг перестает работать.
Тепло разливается по моим щекам, и я резко отвожу взгляд.
— Офелия! Что ты делаешь? — Она хихикает, и я поддаюсь искушению обернуться и посмотреть, чтобы увидеть ее улыбку.
— Отвечай на вопрос. Почему ты вообще улыбаешься?
Я слышу, как она шуршит в моем шкафу. Это волшебство, что я могу сосредоточиться так, чтоб подобрать слова.
— Эм, да. Ну, я просто подумал, что если буду продолжать улыбаться, по крайней мере, люди будут думать, что я счастлив. Это лучше, чем выглядеть несчастным, как мой отец, — делаю паузу и сжимаю кулаки. Черт, последнюю часть я должен придержать при себе.
— А ты?
Я оборачиваюсь, забывая, почему вообще не смотрел на нее. Ее волосы распущены, на ней моя серая футболка цвета вереска. Она спускается к середине бедра, и я клянусь, что Офелия испытывает меня. Я мечтал о том, чтобы моя девушка одевала мою футболку в постель — меня трясет от этого.
— Я что? — Мой голос низкий.
— Несчастный.
Я несчастный? Мне нужно на миг задуматься над этим.
— Нет. — Я сокращаю расстояние между нами несколькими шагами. Ее челюсть сжимается, когда останавливаюсь перед ней, затаив дыхание. — Во всяком случае, не последние двадцать четыре часа, — хмурю брови, глядя на нее сверху вниз.
— Могу ли я рассказать тебе секрет? — шепчет она.
— Давай.
— Я тоже не чувствовала себя несчастной с тех пор, как встретила тебя.
Глава 12
Офелия
Лэнстон несколько секунд обдумывает это заявление. Я вижу, как щелкают шестерни в его голове и как в нем загорается свет. Воллшебная улыбка появляется на губах, и мне хочется поцеловать его.
Это редкость. Желание поцеловать мужчину, с которым ты только что познакомилась. Но это самое удивительное чувство, которое может испытывать человек. Страсть. Чувство, которое ты можешь испытать из самых глубоких уголков твоего мозга.
Его взгляд падает на мои голые руки, впервые он видит их не покрытыми платьями с длинными рукавами, которые я носила, и видит татуировки бабочки и моли, покрывающие предплечья. Бабочка гонится за молью на моей правой руке, между ними тянется струйка дыма, а моль гонится за бабочкой на моей левой руке, и те же струйки дыма связывают их друг с другом.
Его улыбка становится ярче на мгновение, прежде чем он замечает прячущиеся под ними шрамы. Затем я вижу, как его сердце практически останавливается и на лице появляется грустная гримаса. Боль, и, возможно, многие другие вещи, существуют внутри него в этот момент. Но Лэнстон, оставаясь самим собой и всегда любознательным мужчиной, которым я восхищаюсь, поднимает руку и проводит большим пальцем по татуировкам.
— Молы и бабочки, да? — Его глаза смягчаются, и он шепчет: — Кто из них кого поймал?
— Если моль поймает бабочку, она ее съест. Если бабочка поймает моль, она оторвет ей крылья. Как ты думаешь, кто из них должен поймать другого? — говорю я с маниакальной улыбкой. Лэнстон кривится от моего черного юмора.
— Ну, что они действительно символизируют? — спрашивает он меня, снова проводя большим пальцем по чернилам, отчего по моей руке пробегают мурашки.
Он так проницательен, в отличие от многих людей, знавших меня так долго. Думаю, я могу ему рассказать.
— Это мой взгляд на тоску. Понимаешь, моль — это тьма, которая гонится за бабочкой, стремясь к ее яркости. Но когда моль убегает, бабочка, будучи светом, гонится за ней в ответ, не в состоянии существовать без моли, потому что без тьмы нет света.
Лэнстон улыбается.
— Это здорово. А как насчет того, что они скрывают? — говорит он более деликатно, его ресницы прикрывают эти прекрасные глаза.
Я сомневаюсь. Никогда об этом раньше не рассказывала.
Смотрю в его глаза. Там живет только доброта и понимание, и я знаю, что могу смело рассказать ему.
— Они никогда не могут долго скрывать такие вещи.
Лэнстон покидает эту тему. Он видит, как в уголках моих глаз появляются слезы и не настаивает на своем. Я чувствую, что меня привлекает его терпение. Понимание и забота. Но это заставляет меня думать обо всех, кто не был добрым и терпеливым ко мне, когда я еще дышала и в моих жилах текла кровь. Лэнстон заставляет меня смотреть на вещи по-другому.
Мы свернулись калачиком на его кровати и наслаждаемся фильмом. Молча, позволяя страхам из музыкальной комнаты исчезнуть. Это было не так уж плохо. Это было очевидно. Если бы это было не так, то было бы страшнее, как с теми, что шепчут. Но это было
